Международный обзор: октябрь 2026

Contents

• I. Барометр цикла и тень золотого тельца
• II. Шаг за пределы треста
• III. Закон неравномерного развития, пять признаков империализма и понятие структурного кризиса
• IV. Диалектика базиса и надстройки: марксистская теория международных отношений
• V. Индивидуальная и рыночная стоимость: механизм сверхприбыли
• VI. От Ормузского удушья до арктической аннексии
• VII. Каннибализм внутри североамериканского картеля
• VIII. Южная Атлантика и Карибский бассейн: прямой захват суверенитета
• IX. Уничтожение условий воспроизводства: гангрена войны
• X. Распад европейского картеля: стагнация Германии и классовый страх балканской буржуазии
• XI. Миф о единой Европе
• XII. Faux frais войны: изъятие прибавочной стоимости через бюджетный секвестр и идеологический дурман
• XIII. Всеобщий интеллект и сходка Второго триумвирата
• XIV. Космос как последняя свалка для избыточного капитала
• Итоги: между социализмом и варварством

Капитал на стадии своего структурного заката приобретает поразительное свойство: он перестаёт верить в собственные фетиши и расписывается в неспособности выжить без костылей государства. 16 сентября, после трёх с половиной лет паралича мировой кредитной системы, Федеральная резервная система США попыталась имитировать контроль над ситуацией, единогласно взвинтив базовую ставку до 3,75–4,00 %. Официальная буржуазная пресса поспешила выдать эту конвульсию за осмысленную “защитную меру” против инфляции. Но объективную реальность не заговорить банковскими коммюнике. Уже через сутки рынки охватила паника: вооружённые квантовыми алгоритмами брокеры, отбросив весь свой цифровой снобизм, бросились скупать золото. Спасаясь от краха собственных иллюзий, Уолл-стрит припадает к своему самому древнему идолу, ища твёрдую опору в докапиталистической, вещественной телесности того самого “презренного металла”¹, за который, как поёт Мефистофель в опере Гуно, неизменно гибнут люди. Сами же Соединённые Штаты, словно бальзаковский Цезарь Бирото, уже покатились с Олимпа былого величия, но ещё не осознали, что находятся в упадке. В попытках оттянуть развязку вашингтонское правительство в последний момент откладывает очередной срыв бюджетного процесса, параллельно осуществляя тихую, ползучую национализацию – государство уже скупило доли в трёх десятках корпораций Уолл-стрит на 27 миллиардов долларов. Поможет ли в конечном итоге эта спекуляция Вашингтона избежать бесславного падения парижского парфюмера?

Три этих сюжета – повышение ставки после долгой паузы, паническое бегство в золото и национализация через покупку акций – не случайные разрозненные новости, а три грани одного и того же процесса: перезрелый, избыточный капитал ищет выход и последовательно испытывает на прочность все механизмы собственного самосохранения – кредит, деньги, само государство. И, как покажет дальнейшее изложение, этот же трагифарс разворачивается сегодня на всех широтах планеты – от арктических льдов до парагвайской сельвы, от окопов Донбасса до конвейеров Детройта.

I. Барометр цикла и тень золотого тельца

Маркс отмечал закономерность, знакомую любому опытному биржевику: движение ставки процента органически коррелирует с фазами промышленного цикла, причём «наибольшей высоты ставка процента достигает во время кризисов, когда, чего бы это ни стоило, приходится брать взаймы для производства платежей»², – то есть именно в момент, когда цепь взаимных платежей рвётся и капиталу приходится любой ценой добывать деньги для спасения от банкротства. Три с половиной года стагнации, сменяющиеся резким рывком ставки вверх в тот момент, когда реальный рост экономики остаётся в лучшем случае вялым, – это не глубокое дыхание здорового организма, сбрасывающего избыточное напряжение, а судорога удушья. Ставка поднимается не вслед за производственным бумом, генерирующим прибавочную стоимость, а вслед за войной, милитаризацией и тарифами.

Симптоматичнее всего – реакция на рынке золота. Центральные банки – эти коллективные бухгалтеры национальных буржуазий – продолжают скупать металл рекордными темпами: доля золота в официальных резервах ЕЦБ достигла 27 %, обогнав даже казначейские облигации США – некогда “священную корову” капитализма. В капитале, приносящем проценты, – писал Маркс, – «капиталистическое отношение достигает своей наиболее внешней и фетишистской формы»³: деньги здесь выступают как мистическая, самовозрастающая стоимость, порождающая богатство сама по себе, в полном отрыве от процесса производства. Этот ренессанс жёлтого металла знаменует практический крах высшей, наиболее мистифицированной формы стоимости: иллюзия, будто фиктивный капитал способен бесконечно самовозрастать по мановению печатного станка, рассыпается при первом же системном шоке. Утратив веру в обязательства собственного государства, финансовая олигархия регрессирует к всеобщему эквиваленту – единственной форме богатства, не поддающейся ни инфляционной эмиссии, ни алгоритмической генерации.

Однако для полного понимания этой паники необходимо углубить анализ самого фиктивного капитала. Ренессанс золота – это лишь защитная реакция на гипертрофию современного финансового сектора. Подлинный масштаб патологии раскрывает современный рынок деривативов. Сегодняшние финансовые инструменты (индексы, опционы, фьючерсные контракты) – это уже не просто классический кредит. Это колоссальная глобальная торговля титулами собственности на ещё не произведённую, будущую прибавочную стоимость. Капитал, задыхаясь от абсолютного перенакопления в настоящем, пытается “колонизировать” само время.

Именно в этой попытке присвоить будущее кроется разгадка той мгновенной рыночной паники при малейшем повышении базовой ставки, о которой шла речь в начале обзора. Базовая ставка ФРС выступает безжалостным законом гравитации: она дисконтирует, то есть математически обесценивает, всю эту воображаемую, устремлённую в будущее стоимость. Как только реальные кредитные деньги дорожают, “колонизированное” капиталом “завтра” схлопывается, возвращая оторвавшуюся от производства финансовую олигархию к суровой реальности.

Обратной, ультрасовременной стороной этого же бегства от собственных традиционных форм выступает криптоиндустрия. Объём транзакций только со стейблкоинами достиг в 2024 году астрономических 27,6 трлн долларов – больше совокупного оборота Visa и Mastercard вместе взятых. Для марксиста эти цифры – не свидетельство “инновационного прогресса”, а симптом грандиозной патологии: колоссальный теневой контур фиктивного капитала, созданный транснациональной буржуазией для уклонения от налогов, обхода санкций и спасения прибылей за рамками государственного регулирования. Характерна и реакция самого буржуазного государства: испугавшись перспективы утраты монетарного суверенитета перед лицом частных корпоративных валют, оно немедленно нанесло ответный удар – государства бросились разрабатывать собственные цифровые валюты (CBDC).

II. Шаг за пределы треста

От бегства в золото – к бегству под крыло государства: капитал, потерявший веру в деньги, ищет последнего поручителя.

В III томе “Капитала” Карл Маркс, фиксируя переход капитализма к новой ступени господства акционерного капитала (тенденцию, которую Фридрих Энгельс позже экстраполировал на картели и тресты), квалифицировал это как «упразднение капиталистического способа производства в пределах самого капиталистического способа производства и потому само себя уничтожающее противоречие»⁴, подготавливающее почву для будущей экспроприации частной собственности всем обществом. К осени 2026 года эта строка из “Капитала” перестаёт быть отдалённым прогнозом и превращается в биржевую хронику: одно лишь американское государство держит около десятой части акций Intel, пятнадцатипроцентный пакет в добытчике редкоземельных металлов MP Materials, “золотую акцию” в U.S. Steel, доли в производителях квантовых компьютеров и в арктических горнорудных проектах – и всё это без единого консолидированного реестра разбросано по четырём разным ведомствам. Каждое объявление о государственной доле немедленно взвинчивает котировки на десятки и сотни процентов: рынок откровенно реагирует не на улучшение производства, а на сам факт, что государство отныне обязано спасать компанию как совладелец. Это отнюдь не социализм. Маркс характеризует это как «частное производство без контроля частной собственности»⁵. Как исчерпывающе показал Энгельс в “Анти-Дюринге”, национализация представляет собой не просто спасительные “костыли” для терпящего убытки бизнеса. Это неопровержимое материальное доказательство того, что гигантские производительные силы окончательно переросли тесные рамки формы частного управления.

Государственная собственность лишь доводит капиталистическое отношение до высшей точки, делая государство идеальным совокупным капиталистом. Государство берёт на себя прямое управление экономикой вовсе не для отмены капитализма, а, напротив, для спасения капиталистического способа производства от неминуемого краха. Это высшая и последняя стадия отчуждения, на которой капитал вынужден снимать свою собственную, классическую форму частной собственности ради самосохранения.

Распределение прибыли по-прежнему остаётся частным, а убытки национализируются, то есть перекладываются на плечи пролетариата. Наступает именно тот исторический момент, когда буржуазия руками своего государства готовит организационные формы будущей экспроприации, доказывая рабочему классу собственными биржевыми котировками: гигантские производительные силы уже де-факто требуют единого общественного управления. Вмешательство государства делает переход к плановой, социалистической экономике технически и организационно готовым. Чтобы запустить этот грандиозный механизм на благо всего общества, пролетариату остаётся лишь одним революционным ударом отсечь паразитическую политическую верхушку, экспроприировав этот уже выстроенный государственно-монополистический аппарат.

III. Закон неравномерного развития, пять признаков империализма и понятие структурного кризиса

Прежде чем переходить к сюжетам борьбы империалистических государств, необходимо развернуть теоретические инструменты, без которых разрозненные факты – от Гренландии до Парагвая – рискуют остаться хроникой, а не системным анализом. Ленин любил цитировать уже упомянутого в начале статьи гётевского Мефистофеля: «Теория, мой друг, сера, но зелено вечное древо жизни». Однако не менее верно и то, что без серой теории зелёная листва фактов превращается в гербарий.

Неравномерность как закон, а не аномалия

Ленинский тезис о неравномерности экономического и политического развития капитализма – не постулат, добавленный к теории Маркса извне, а прямое следствие механизмов, уже заложенных в зрелой политэкономии самого Маркса. В III томе “Капитала” показано: общая норма прибыли образуется путём выравнивания отраслевых норм, изначально резко различных вследствие разницы в органическом строении капитала.⁶ Но это выравнивание – не состояние, а именно тенденция:

«Конкуренция капиталистов, – которая как раз и является этим движением к выравниванию, – заключается здесь в том, что она постепенно отвлекает капитал от тех сфер, в которых прибыль долгое время стоит ниже среднего уровня, и так же постепенно привлекает его к тем сферам, в которых она превышает средний уровень; или также в том, что дополнительный капитал мало-помалу в различных пропорциях распределяется между этими сферами. По отношению к этим различным сферам это – постоянные колебания прилива и отлива капитала, а отнюдь не одновременное действие всей массы капитала, как при определении ставки процента».⁷

Таким образом, неравномерность – нормальное, постоянно воспроизводимое состояние капиталистического способа производства. Ленинский закон есть перенесение этой закономерности на уровень мирового рынка, где само выравнивание многократно затруднено государственными границами.

Вывоз капитала – одна из важнейших контртенденций падению нормы прибыли – становится возможным именно благодаря исторической неравномерности развития экономик. Разница в органическом строении национальных капиталов создаёт своеобразный перепад давления, который выталкивает инвестиции за рубеж. Маркс указывал:

«Если капитал вывозится за границу, то это происходит не потому, что он абсолютно не мог бы найти применения внутри страны. Это происходит потому, что за границей он может быть помещён при более высокой норме прибыли».⁸

Следовательно, сама природа этого механизма исключает одновременность: мировая арена всегда разделена на тех, кто уже задыхается от избытка капитала, не находящего прибыльного применения, и тех, чья относительная отсталость служит для него питательной средой.

Здесь, однако, марксистский анализ требует безжалостного теоретического разрыва с концепциями тьермондизма, теориями “зависимого развития” и мир-системного анализа, десятилетиями твердившими о вечной консервации “периферии” под пятой западного “центра”. Да, на первом этапе империалистическая метрополия действительно спасает свою норму прибыли за счёт эксплуатации разрыва в органическом строении капитала и неэквивалентного обмена. Маркс предельно точно препарировал этот механизм перекачки стоимости.⁹

Но идеалистическая ошибка мнимых защитников “угнетённого Юга” состояла в вере, будто старый империалистический гегемон способен удержать этот процесс в замороженном состоянии. Государство, вырвавшееся вперёд, разумеется, субъективно желало бы законсервировать этот разрыв навечно, превратив остальной мир в бесправный рудник. Однако объективные законы накопления ломают эти полицейские мечты. История – и сегодняшний капиталистический триумф Китая, Индии, Индонезии, а следом и Вьетнама – камня на камне не оставила от догмы о вечной недоразвитости, подтвердив железную правоту марксистской диалектики.

Развивая мысль Маркса, Ленин прямо указывал: вывоз капитала не консервирует отсталость, а, напротив, колоссально ускоряет развитие капитализма в тех странах, куда он направлен. Буржуазия старых метрополий, вынося производство в Азию в слепой погоне за прибавочной стоимостью и дешёвыми рабочими руками, сама роет себе историческую могилу. Происходит диалектическое возмездие, опирающееся на закон комбинированного развития: вчерашняя “сборочная мастерская” впитывает передовые технологии и всеобщий интеллект, играючи перепрыгивая через те мучительные исторические стадии индустриализации, на которые Европа и США потратили столетия. «Привилегия исторической запоздалости»¹⁰, – так охарактеризовал этот феномен Троцкий.

Стремясь спасти свою норму прибыли, старые империалистические хищники собственными руками вооружили и выпестовали новые, могущественные центры накопления капитала, которые сегодня закономерно требуют пересмотра границ, рынков и логистических артерий. Неэквивалентный обмен сам порождает силу, которая разрушает господствующее положение вчерашних гегемонов.

Полемизируя с американским экономистом Кэри, Маркс подчёркивал: буржуазное общество США развивалось «не на основе феодализма»¹¹, а как исходный пункт нового движения – историческая неодновременность национальных капитализмов укоренена не только в темпах роста, но и в разнице траекторий разложения докапиталистических форм. И, наконец, оборотная, ускоряющая сторона того же закона – возможность комбинированного развития: поскольку источником богатства на высокой ступени капитализма «продолжает оставаться масса непосредственного рабочего времени, количество затраченного труда как решающий фактор производства богатства. Но по мере развития крупной промышленности созидание действительного богатства становится менее зависимым от рабочего времени и от количества затраченного труда, чем от мощи тех агентов, которые приводятся в движение в течение рабочего времени и которые сами, в свою очередь (их мощная эффективность), не находятся ни в каком соответствии с непосредственным рабочим временем, требующимся для их производства, а зависят, скорее, от общего уровня науки и от прогресса техники, или от применения этой науки к производству».¹²

Технологический скачок способен переноситься от одного капитала к другому, минуя стадии, пройденные первопроходцем.

Ленинская теория империализма и её применимость сегодня

Любая попытка отмахнуться от ленинского анализа империализма неизбежно ведёт к теоретическому краху. Мы не можем затушёвывать реальные противоречия национальных капиталов благостными иллюзиями о возможности их мирного сосуществования. Век назад каутскианство обещало гармонию через теорию “ультраимпериализма” – перспективу “мирного” и “справедливого” сговора международных трестов; сегодняшние буржуазные идеалисты кормят массы абстракцией “многополярного мира”. Обе эти концепции совершают одни и те же фатальные ошибки: они игнорируют закон неравномерного развития и отрывают политику от экономики. Цена этих ошибок для рабочего класса – утрата способности видеть материальные корни неизбежной империалистической бойни и переход на позиции социал-шовинизма.

Метод исторического материализма требует применения строгих, проверяемых признаков анализа к конкретной реальности, отвергая как мир-системные схемы жёсткого деления на “центр и периферию”, так и морализаторское тьермондистское противопоставление “угнетённых наций” “коллективному Северу”. Ленинская теория империализма – не догма, а руководство к действию, требующее выявления того, как изменилась форма капиталистического присвоения при сохранении его сущности.

Пять признаков империализма в современных условиях

Проверим это руководство на пяти признаках империализма, как их сформулировал Ленин, и посмотрим, что сохранилось с 1916 года, а что изменилось.

1. Концентрация производства и капитала, доходящая до монополии.

Этот закон доведён сегодня до небывалой степени зрелости. Капитализация Nvidia, китайская монополизация производства компонентов для робототехники, контроль гиперскейлеров (Amazon, Microsoft, Google) над мировыми вычислительными мощностями – буквальное проявление того, как свободная конкуренция неизбежно порождает свою противоположность. Сегодня эта монополия опирается не только на реально существующие заводы, но и на право собственности (патенты, лицензии, закрытые архитектуры). Пример компании ASML, обладающей абсолютной мировой монополией на литографические сканеры EUV для производства чипов, доказывает: концентрация технологий стала главным барьером для входа конкурентов и средством извлечения глобальной монопольной ренты.

2. Слияние банковского капитала с промышленным и образование финансового капитала.

Финансовый капитал претерпел глубокую институциональную эволюцию. Описанная Лениным «личная уния»¹³ банков, промышленности и правительства никуда не исчезла, “вращающиеся двери” между правительственными кабинетами и офисами акул мирового капитала сохраняются, но она переросла в государственно-монополистический капитализм. Если в начале XX века сращивание финансовой олигархии с госаппаратом опиралось на персональное представительство и распределение госзаказов, то сегодня мы наблюдаем институциональное слияние, при котором государственный аппарат выступает встроенным элементом воспроизводства монополий. Буржуазное государство выполняет функцию абсолютного страховщика финансовой олигархии: спасает корпорации от банкротства (доктрина “too big to fail”¹⁴), через эмиссию центробанков выкупает их долги и берёт на себя финансирование фундаментальных технологических рисков (от микрочипов до ИИ), оставляя монополиям приватизацию прибыли. Классические банки при этом уступили гегемонию мегафондам управления активами (BlackRock, Vanguard), для которых государственный механизм служит главным инструментом защиты от обесценивания капитала. И здесь кроется важнейшее качественное отличие от ситуации 1916 года. Если век назад классический банкир-монополист всё же рисковал собственным или привлечённым банковским капиталом, то современные мегафонды перешли к масштабному управлению так называемыми “пассивными” индексными фондами. Диалектика капитала дошла здесь до своего предела: монополии де-факто обобществили само владение, аккумулировав пенсионные накопления и сбережения миллионов наёмных работников по всему миру, но при этом гиперцентрализовали контроль над этими средствами в своих руках. Сегодня финансовая олигархия управляет мировой экономикой, назначает советы директоров транснациональных корпораций и диктует волю целым государствам, совершенно не рискуя собственным капиталом. Управляя чужими, обобществлёнными деньгами, она приватизирует власть и сверхприбыли, что делает её диктатуру ещё более абсолютной, а её природу – беспрецедентно паразитической.

3. Вывоз капитала, приобретающий особо важное значение.

Направление потоков капитала больше не определяется устаревшими статусами “метрополий” и “колоний”. Вывоз капитала перестал быть улицей с односторонним движением. Скупка в 2016–2017 годах китайским концерном Midea Group акций немецкого производителя промышленных роботов KUKA – это вывоз капитала из _империалистическог_о государства относительно недавнего стремительного накопления в старую империалистическую державу. Это подтверждение ленинского тезиса о скачкообразности развития: аккумулировав прибавочную стоимость, новые центры капитализма сами становятся субъектами империалистической экспансии, неизбежно сталкиваясь со старыми хищниками.

4. Образование международных монополистических союзов капиталистов.

Формы картельного сговора стали гибридными, прямо опирающимися на государственное принуждение. Пакты технологических гигантов с госструктурами делят мировой рынок, а государственная мощь используется как инструмент конкурентной борьбы. Современные санкции, экспортный контроль и запреты на передачу технологий (например, блокировка доступа Huawei к американским чипам или давление США на Нидерланды с целью запрета экспорта оборудования в КНР) – это не политические капризы, а современные формы картельного сговора международных монополистических союзов, использующих государственную машину.

5. Закончен территориальный раздел земли крупнейшими капиталистическими державами.

Классические колониальные империи ушли в прошлое, но это не отменяет факта раздела мира. Сегодня объектами дележа являются не колониальные территории, а логистические узлы (Ормузский пролив, Северный морской путь, Суэцкий канал), инфраструктура подводных интернет-кабелей, энергосети с их лимитами, газопроводы, месторождения редкоземельных металлов (литий в Африке и Южной Америке) и массивы цифровых данных. Мир поделён физически и экономически. Изменить баланс сил можно лишь новым силовым переделом. Именно о нём писал Ленин, и этот передел продолжается.

Историко-теоретический баланс

Для объективного анализа необходимо чётко зафиксировать, какие аспекты ленинской концепции империализма оказались исторически преходящими (отражающими специфику начала XX века), а какие составляют фундаментальное ядро современной эпохи капитализма.

Ленин писал в эпоху существования старых колониальных империй, когда раздел территорий означал установление военных администраций и прямую аннексию. Сегодня эта форма неактуальна. Капитал обнаружил, что экономическое подчинение через кредиты МВФ, контроль над технологическими стандартами и неэквивалентный обмен эффективнее и дешевле содержания оккупационных войск; словно шекспировский Шейлок, капитал готов дать в долг, но в залог требует фунт мяса, вырезанного из тела пролетариата.

Модель “богатый Север инвестирует в бедный Юг” сломана законом неравномерного развития: новые центры накопления (в первую очередь Китай) сформировали собственный финансовый капитал, и сегодня экспорт капитала идёт в том числе по линиям “Юг–Юг” и “Юг–Север”.

В 1916 году главными игроками были депозитные коммерческие банки. Сегодня гегемоном финансового капитала является “теневой банкинг” и мегафонды по управлению активами. Произошла виртуализация и секьюритизация активов, где главным инструментом концентрации стали деривативы и фондовые индексы.

Несмотря на все эти очевидные изменения текущие события доказывают правоту Ленина в полемике с Каутским: любые союзы империалистов (от G7 до БРИКС) являются лишь «“передышками” между войнами»¹⁵. Баланс сил постоянно меняется из-за неравномерности развития. Мирный сговор капиталов невозможен, так как норма прибыли падает, а рынки ограничены. “Многополярный мир” в рамках капитализма – это не система всеобщей безопасности, а предвоенная фаза формирования враждующих империалистических блоков для нового передела. Война на Украине, обострение вокруг Тайваня и торговые войны США и КНР – прямое эмпирическое доказательство этого закона.

Изменение соотношения экономических сил неизбежно требует приведения политических и военных границ в соответствие с новой реальностью. Китай, аккумулировавший огромную промышленную мощь, объективно вынужден проецировать политическое и военное влияние вовне для “защиты” своих логистических цепочек (проект “Один пояс, один путь”) и рынков сбыта, что неизбежно ведёт к лобовому столкновению с США – старым гегемоном мировой империалистической системы.

Концентрация капитала не остановилась, она перешагнула национальные границы и достигла планетарных масштабов, подчинив себе науку, логистику и даже космос.

Развитие марксистской теории империализма не исчерпывается исторической полемикой Ленина и Каутского. Для целостного понимания эпохи необходимо обращение к дебатам начала XX века, в которых свои оригинальные концепции выдвинули Роза Люксембург, Николай Бухарин и Антон Паннекук. Именно на этих глубоких теоретических корнях в дальнейшем строили свои размышления представители различных течений левого коммунизма. Из них же исходит и концепция унитарного империализма Арриго Черветто.¹⁶

Что такое структурный кризис?

Если ленинские признаки фиксируют неизменные характерные черты высшей стадии капитализма, то для понимания беспрецедентной остроты сегодняшних конвульсий мы обязаны спуститься в самое машинное отделение системы – к механизму самовозрастания стоимости. Тот факт, что империалистические хищники перешли от рутинного экономического передела к физическому уничтожению производительных сил, невозможно объяснить одними лишь возросшими аппетитами монополий. В основе этой агрессии лежит паралич самого экономического базиса – исчерпание фундаментальных контртенденций накопления, переводящее систему в состояние глубокого структурного кризиса.

Прежде всего необходимо строго развести два понятия, которые буржуазная – да и часть относящей себя к марксистской – публицистика постоянно смешивает.

Циклический кризис есть регулярная фаза цикла накопления капитала: перепроизводство капитала временно обесценивает его часть – сгорают капиталы, падают цены, восстанавливается норма прибыли, и накопление продолжается на прежнем базисе. Циклический кризис лечит диспропорции рынка.

В отличие от циклического, структурный кризис¹⁷ – это момент, когда сами контртенденции, тормозящие падение нормы прибыли, исчерпаны или заблокированы, так что требуется не очередная девальвация части капитала внутри старого базиса, а перестройка самого базиса накопления. Структурный кризис означает, что старый базис больше не работает. Однако это вовсе не означает автоматического конца системы. Мы категорически отвергаем механистическую “теорию краха”: структурный кризис – это не финальный аккорд, после которого капитализм умирает естественной смертью. Капитализм никогда не рухнет сам по себе от достижения некоего “структурного предела”, его сбросит лишь пролетариат.

Без структурных преобразований система капитала действительно погружается в долговременное гниение, сопровождающееся конвульсиями войн. Как мы видим из истории, капитализм способен мутировать, переходя к новым формам¹⁸. Капитал обладает поистине дьявольской способностью находить новые сферы для эксплуатации там, где старые механизмы дают сбой. Сфера услуг, коммодификация личных данных миллионов пользователей и платформенная гиг-экономика – всё это новые, гигантские резервуары извлечения абсолютной и относительной прибавочной стоимости. Капитал коммерциализирует саму социальную ткань и время человека, пытаясь доказать, что у него нет абсолютного экономического предела.

Однако являются ли эти цифровые и платформенные мутации новым структурным разрешением кризиса, сопоставимым с перечисленными в примечании 18 формами структурных преобразований? Однозначно, нет. Это лишь паразитические надстройки, экстремальные методы выкачивания прибавочной стоимости в рамках уже исчерпавшей себя модели. Платформенная экономика способна оттянуть крах, но она физически не может с прибылью поглотить ту колоссальную массу глобального избыточного капитала, которая задыхается в отсутствии рынков. Рано или поздно экстенсивное расширение в сферу услуг упирается в стену.

Именно в этой точке, когда косметические мутации больше не спасают систему от удушья, вступает в силу то, что мы называем структурным кризисом. Маркс не использовал этого понятия, но заложил для него прочный теоретический фундамент. То, что мы сегодня называем структурным кризисом, восходит к категории перепроизводства капитала¹⁹ и к её предельному случаю – абсолютному перепроизводству: исчерпанию контртенденций к понижению нормы прибыли в рамках конкретной исторической модели. В этой точке обычное, циклическое обесценение товаров уже не помогает – чтобы перезапустить систему, требуется физическое уничтожение огромных масс самого постоянного капитала.

Войны способны перезапустить цикл накопления, выполняя эту функцию масштабного “созидательного разрушения” средств производства. Однако тот колоссальный объём избыточного глобального капитала, который давит на мировую экономику сегодня, требует для своего обесценения разрушений, совершенно не сопоставимых с теми масштабами, что несут современные конфликты на Украине или на Среднем Востоке. Текущие столкновения – это лишь локальные предвестники более разрушительной войны, конвульсии гниющей системы, пытающейся нащупать выход.

Глубина этого системного тупика обусловлена тем, что корень проблемы лежит не во временном спаде производства, а в сломе самих механизмов генерации стоимости. Структурный кризис капитализма не противоречит продолжению роста мирового ВВП. Значительная часть которого приходится на faux frais²⁰ – военные расходы, лоббизм, спекулятивную капитализацию фиктивного капитала, – то есть на те формы, которые сами суть симптом невозможности расти иначе.

Разбухание финансового пузыря и непроизводительных трат – это попытка системы компенсировать угасание её реального источника прибавочной стоимости. В “Экономических рукописях 1857–1859 годов” Маркс поднимается на высший уровень абстракции и пишет о том моменте, когда капитал сам становится препятствием для собственного развития. По мере автоматизации непосредственный труд человека перестаёт быть главным источником богатства, уступая место всеобщему общественному знанию (науке, технологиям). Возникает структурный парадокс: капитализм продолжает измерять богатство рабочим временем, хотя машины делают это измерение анахронизмом. Закон стоимости начинает ломаться изнутри. Это и есть описание структурного кризиса капитализма.

В наши дни этот кризис перешёл в острую фазу именно потому, что главная спасительная контртенденция неолиберальной эпохи – перенос производства в зоны дешёвого труда – сама подошла к пределу и обращается вспять: вооружив менее развитые капитализмы для комбинированного скачка, она разрушает промышленную базу старых метрополий. Капитал стоит перед исторической развилкой: найти новую форму мутации, погрузить планету в глобальную войну беспрецедентных масштабов для обнуления издержек, или же, наконец, уступить место коммунистическому обществу.

IV. Диалектика базиса и надстройки: марксистская теория международных отношений

Закон неравномерного развития и понятие структурного кризиса задают ось событий, но не отвечают на вопрос, как из этой оси выводятся конкретные дипломатические шаги, войны и союзы. Опасность, уже отмеченная выше применительно к дилемме каутскианской абстракции и идеалистической “многополярности”, носит не частный, а общеметодологический характер, и разрешить её невозможно, не вооружившись ещё одним инструментом – диалектикой базиса и надстройки в её наиболее зрелой форме, какую она получила в поздних письмах Энгельса. Без этого инструмента сам предмет настоящего обзора – дипломатия, война, союзы, санкции, международное право – рискует быть либо сведён к тени бегущего человека, то есть к механическому эпифеномену экономики (вульгарному экономизму, в котором дипломатия становится прямой, без опосредований, калькой с торгового баланса), либо, напротив, раствориться в автономном царстве “геополитики”, “ценностей” и “характеров лидеров” – то есть в идеалистической болезни.

Именно к этому и относится предостережение Энгельса, что материалистическое понимание истории есть «руководство к изучению», а не «рычаг для конструирования на манер гегельянства»²¹. Закон неравномерного развития и понятие структурного кризиса дают ось, но не готовую схему: если выводить из них дипломатические шаги, войны и союзы дедуктивно, мы неизбежно займёмся ничем иным как “конструированием”, то есть схоластическим подгоном фактов под формулу.

1. Международные отношения как надстройка, обладающая относительной самостоятельностью

Экономическое положение есть базис, но на ход исторической борьбы влияют и во многих случаях определяют её форму моменты надстройки – политические формы классовой борьбы, государственный строй, правовые формы, отражение этих битв в сознании участников, – находящиеся по отношению к базису не в состоянии одностороннего подчинения, а в диалектическом взаимодействии. Международные отношения – дипломатия, война, межгосударственные союзы, международное право – суть надстройка над надстройкой: они вырастают из внутренней, национальной политической формы (государства), но, в свою очередь, сами обретают по отношению к ней ту же относительную самостоятельность, которую сам государственный аппарат некогда обрёл по отношению к экономическому базису. Общество порождает определённые общие функции – в данном случае функцию регулирования отношений между национальными государственными капиталами, – и люди, предназначенные для этого (дипломаты, начальники генеральных штабов, клерки международных секретариатов), образуют новую ветвь общественного разделения труда, приобретающую особые интересы уже по отношению к тому классу, который их уполномочил. Отсюда то, что мы наблюдаем повсеместно: дипломатический аппарат ЕС, штабы НАТО и ШОС живут по собственным, относительно самостоятельным законам и фазам (протоколы, саммиты, коммюнике), которые тем не менее в конечном счёте направляются движением мирового рынка капитала, но не сводятся к нему механически.

2. Параллелограмм сил и дипломатия как равнодействующая, которой никто не хотел

История делается столкновением множества отдельных воль, из перекрещивания которых выходит равнодействующая, подобная результирующей в параллелограмме сил. Применённый к международной арене, этот образ объясняет то, что постоянно ставит в тупик буржуазных комментаторов, пытающихся, подобно пушкинскому Сальери, “проверить алгеброй” живую диалектику кризиса. Видимая “непоследовательность” дипломатии Трампа, зигзаги Лукашенко или авантюры Милея кажутся им иррациональными аномалиями именно потому, что они, как штабные теоретики из “Войны и мира” Льва Толстого, ждут от истории фехтования по правилам, тогда как в ход уже пошла дубина империалистического передела.

Ни одно из этих действий не продиктовано напрямую экономическим интересом в чистом виде – каждое есть равнодействующая множества перекрещивающихся воль (национального капитала в целом, отдельных его фракций, бюрократического аппарата, личных амбиций конкретных политиков), ни одна из которых не получает в точности того, чего хотела, но каждая из которых тем не менее реально входит в состав равнодействующей и ни в коем случае не равна нулю. Это разом снимает две одинаково ложные крайности: представление, будто за каждым дипломатическим шагом стоит прямой, рациональный экономический расчёт данного момента, и противоположное представление, будто дипломатия есть царство чистой случайности или личных капризов, не поддающееся никакому закономерному анализу.

Ведущие буржуазные исследователи международных отношений не отрицают закономерности в дипломатии. Так, Моргентау, основоположник школы политического реализма, исходит из того, что политикой управляют объективные законы, коренящиеся в неизменной человеческой природе, а ключевую категорию “интереса, определяемого в терминах власти”, вводит именно для того, чтобы сделать внешнюю политику рационально объяснимой, а не сводить её к личным мотивам деятелей. Неореалисты Уолтц и Миршаймер идут дальше: поведение государств они выводят из структуры международной системы, из анархии и распределения мощи, сознательно вынося за скобки качества лидеров. И даже если Киссинджер и говорил о дипломатии как об искусстве, а реалисты в целом отстаивали автономию политики от экономики, то формально это не отказ от закономерности как таковой. Но суть в том, что “законы” даже этой наивысшей буржуазной школы внеисторичны, поскольку они исходят из таких категорий как “вечная природа человека”, рассуждают об анархии международных отношений, не объясняя её конкретно-историческую природу, детерминируемую капиталистическим способом производства. “Национальный интерес” оказывается у реалистов фетишем, скрывающим классовое содержание, смена которого от эпохи к эпохе остаётся необъяснённой. Таким образом, в реальности закономерности школы политического реализма становятся блефом и каждый новый поворот мировой политики требует от “экспертов” буржуазии нового импровизированного объяснения: поскольку подлинная причина поворота, лежащая в движении капитала и классовых интересов, остаётся за пределами их теории, они вынуждены либо подгонять под прежние схемы то, что в них не укладывается, либо списывать происходящее на ошибки и амбиции отдельных лидеров. Так “реализм” незаметно сползает к той самой крайности, которую он вроде бы отвергал, то есть к объяснению дипломатии игрой личных мотивов и случайностей.

3. Биржевик и дипломат: перевёрнутое отражение

Экономические отражения в политике и праве подобны отражению предмета в человеческом глазу: пройдя через собирательную линзу, они предстают перевёрнутыми – следствие принимается за причину, как биржевик принимает феномены денежного рынка за первопричину промышленных кризисов. Там, где буржуазный аналитик видит “геополитическую игру”, “многовекторность” или “цивилизационный выбор”, марксистский анализ видит за перевёрнутым отражением действительное экономическое движение – неравномерность развития, падение нормы прибыли, борьбу за более высокую степень эксплуатации. “Реализм” дипломата и морализм защитников “порядка, основанного на правилах” – два зеркальных, одинаково идеологических способа принять перевёрнутое изображение за сам предмет.

4. Тройственный характер обратного действия политической формы на экономику

Государственная власть воздействует на экономическое развитие тремя способами: в том же направлении – тогда оно ускоряется; вопреки нему – тогда власть рано или поздно терпит крах; либо она преграждает ему путь в одних направлениях, толкая в другие. Эта тройственная схема в точности описывает весь спектр явлений, разобранных в настоящем обзоре на международном уровне: тарифные войны и санкции суть именно тот третий случай – преграждение экономического движения в одном направлении (торговля с конкурентом) с одновременным форсированным проталкиванием его в другом (переориентация цепочек поставок, “френдшоринг”); провал Совета безопасности ЕС есть пример второго случая – попытка ещё не сложившейся политической силы заложить институциональный фундамент, немедленно потерпевшая крах; а государственные вливания в Intel и MP Materials, напротив, пример первого случая – политическая власть, действующая в том же направлении, что и стихийное движение капитала, и потому ускоряющая, а не тормозящая его.

5. Идеология международных отношений как ложное сознание

Идеолог оперирует мыслительным материалом, полагая, что тот порождён чистым мышлением, и не видит действительных, экономических движущих сил своей деятельности. Мессианская риторика об “историческом единстве”, социал-шовинистическая демагогия о том, что “грабить больше некого”²², либеральные апелляции к “европейским ценностям” и “суверенитету малых наций” – во всех случаях идеолог искренне уверен, что оперирует категориями чистой морали или права, перерабатывая – в перевёрнутом виде – вполне конкретное экономическое содержание: защиту нефтеперерабатывающего завода, логистической ренты, экспортного контракта.

Методологический вывод

Из этой пятичастной теоретической конструкции вытекает решающий методологический вывод для всего дальнейшего изложения: экономическое движение – закон неравномерного развития, тенденция нормы прибыли к понижению – не диктует напрямую ни единого конкретного дипломатического шага, ни единой войны, ни единого альянса. Она прокладывает себе путь не как прямая линия, а как ось, вокруг которой колеблется зигзагообразная кривая действительных политических событий, причём чем шире рассматриваемый период и чем шире захватываемая область, тем ближе эта кривая подходит к своей экономической оси. Задача марксистского анализа международных отношений поэтому состоит не в том, чтобы для каждого отдельного дипломатического зигзага подыскивать прямую экономическую причину post factum, а в том, чтобы, как делает настоящий обзор на всём своём протяжении, показывать, как общий, хотя и никем в отдельности не желаемый, результат этих перекрещивающихся воль с неизбежностью складывается именно в ось, предначертанную законами накопления и неравномерного развития капитала.

V. Индивидуальная и рыночная стоимость: механизм сверхприбыли

Ось задана – посмотрим, как она работает на конкретном материале. Различие между индивидуальной стоимостью товара, произведённого при наилучших условиях отрасли, и рыночной стоимостью, складывающейся как средняя по всей массе производителей, – ключевой инструмент для понимания сегодняшнего технологического сектора.

Маркс пишет:

«Товары, индивидуальная стоимость которых ниже рыночной, реализуют добавочную прибавочную стоимость, или добавочную прибыль, тогда как товары, индивидуальная стоимость которых выше рыночной, не могут реализовать части заключающейся в них прибавочной стоимости»²³.

Абсолютного выравнивания на капиталистическом рынке не происходит никогда. Этот механизм – не отвлечённая формула, а конкретный, проверяемый расчёт, стоящий за тремя внешне разнородными сюжетами сегодняшней осени: биржевым безумием вокруг искусственного интеллекта, экономикой многоразовых ракет и логикой государственных субсидий полупроводниковой промышленности. Во всех трёх случаях капитализация или рентабельность не выражают никакого “технологического чуда” – они выражают вполне измеримый разрыв между тем, во что обходится производство данного товара конкретному капиталисту, и тем, что платит за него рынок, вынужденный до поры ориентироваться на средние, более высокие издержки отстающих конкурентов.

Nvidia: монопольная рента на архитектуру, а не на кремний

Сам кремний печатает тайваньская TSMC по сопоставимой себестоимости для десятков заказчиков. Но Nvidia продаёт свои флагманские ускорители с валовой маржой выше 70–75 % – показатель, немыслимый для промышленного капитала со средней нормой прибыли. Источник разрыва – двойная монополия: накопленная годами экосистема программ CUDA, к которой привязаны целые поколения разработчиков, и собственная архитектура чипов, защищённая патентами. В терминах Маркса индивидуальные издержки Nvidia кратно ниже цены, которую платят покупатели, ориентирующиеся на среднюю, куда менее развитую производительность альтернатив. Отсюда капитализация, штурмующая пять триллионов долларов: биржа оценивает не текущую выручку, а срок, в течение которого эта рента не будет оспорена, – то есть ставит на то, сколько лет пройдёт, прежде чем китайские разработчики, AMD или собственные ускорители гиперскейлеров подтянут издержки до уровня монополиста и обрушат рыночную стоимость вычислительной мощности.

SpaceX: многоразовость как оружие против средних издержек отрасли

Здесь механизм добавочной прибыли прослеживается ещё нагляднее, поскольку сравнение ведётся буквально в долларах за килограмм полезной нагрузки. Классический одноразовый носитель обходится заказчику в несколько тысяч долларов за килограмм, выводимый на низкую орбиту, эта величина долгое время и образовывала рыночную стоимость запуска. Многоразовая первая ступень Falcon 9 сократила индивидуальные издержки одного капитала – не за счёт физики вывода груза на орбиту, а потому, что стоимость самого дорогого компонента ракеты теперь распределяется на десятки полётов вместо одного. Индивидуальная стоимость запуска для SpaceX оказалась в разы ниже прежней рыночной. При этом сама рыночная стоимость корректируется лишь постепенно – по мере того, как европейские, российские и китайские конкуренты осваивают многоразовость. Именно этот временной лаг позволил SpaceX почти десятилетие пожинать чистую добавочную прибыль – ту самую разницу между индивидуальной и ещё не скорректированной рыночной стоимостью, которую описывал Маркс. Характерно, что сама многоразовость выросла на фундаменте десятилетий государственных вложений в фундаментальную ракетную науку²⁴: частная добавочная прибыль монополиста паразитирует на давно обобществлённых издержках производства.

Intel и MP Materials: государство как искусственный производитель индивидуальной стоимости

Третий, наиболее откровенный случай: капитал не способен сам добиться индивидуальной стоимости ниже рыночной (в данном случае её определяет не внутренний, а зарубежный конкурент – тайваньские и южнокорейские полупроводники, китайская переработка редкоземельных металлов), и государство берёт часть издержек на себя через субсидию, гарантированный контракт или вхождение в капитал. Гранты по закону о чипах, превратившиеся осенью в прямые доли государства в Intel и MP Materials, выполняют ту же функцию, что технологическое превосходство Nvidia или многоразовость SpaceX, но политическим, а не экономическим путём. Разница в источнике: Nvidia и SpaceX получают добавочную прибыль от покупателя своей продукции, а Intel и MP Materials – из кармана налогоплательщика, то есть через перераспределение прибавочной стоимости, уже созданной всем обществом. Это та же логика огосударствления убытков при частном присвоении прибыли.

Все три случая – разные формы одного закона: пока индивидуальная стоимость капитала ниже рыночной, он извлекает добавочную прибыль; когда конкуренты подтягиваются (или, как в случае Intel, субсидия заканчивается, а отставание остаётся), сверхприбыль испаряется, оставляя раздутую капитализацию – пузырь фиктивного капитала.

VI. От Ормузского удушья до арктической аннексии

Сверхприбыль мало создать – её нужно доставить, и здесь проблема упирается в проливы, порты и лёд: от рынков стоимости перейдём к физической плоти логистики. Война на Среднем Востоке к концу лета, казалось, перешла в фазу урегулирования: Вашингтон и Тегеран вроде бы согласовали красные линии и навигацию через Ормузский пролив. Но, несмотря на все усилия, эскалация продолжается. Как вынуждена констатировать западная деловая пресса, этот конфликт оборачивается для США не триумфом, а утратой контроля над ключевыми морскими артериями. Возникает исторический парадокс: американский империализм бьёт абсолютные рекорды по добыче и физическим объёмам экспорта углеводородов (захватив львиную долю европейского рынка и нарастив поставки в Азию), но при этом стремительно теряет способность выполнять свою главную функцию – быть безусловным военным гарантом безопасности глобальных цепочек поставок.

Это подтверждает тезис о войне как способе физического обесценения избыточного капитала – «равновесие было бы восстановлено бездействием и даже уничтожением капитала в большем или меньшем объёме»²⁵, – причём обесценение происходит независимо от того, кто формально “победил”.

Но пауза в войне не отменяет логистической катастрофы: Ормузско-Мандебский узел остаётся удушающей петлёй на шее многих фракций капитала. Для марксиста, вооружённого оптикой второго тома “Капитала”, здесь разворачивается фундаментальная драма процесса воспроизводства²⁶. Время, в течение которого капитал заперт в трюмах контейнеровозов, огибающих Африку, означает колоссальное обесценение капитала, и замедление оборота неминуемо пожирает норму прибыли.

На этом фоне разворачивается акт неприкрытого территориального захвата: Вашингтон де-факто аннексировал Гренландию. Трамп, сбросив обветшалые маски либеральной дипломатии, прямо объявил о получении “постоянного контроля” над крупнейшим в мире арктическим островом: отныне ни один конкурент не смеет иметь баз или даже осуществлять инвестиции без “прямого письменного согласия” Вашингтона, а Пентагон немедленно разворачивает там военное присутствие. Это эталонный пример раздела мира: империализм США, действуя как вооружённый таран своих монополий, физически блокирует доступ китайским инвестициям и берёт под военный прицел Северный морской путь, стремясь превратить Северную Атлантику в своё закрытое внутреннее озеро. Особенно показательна беззубая реакция брюссельской бюрократии. Её политические приказчики с лакейской улыбкой оформили сдачу суверенитета над частью территории “европейского империализма”.²⁷

Тем временем российская буржуазия цинично использует хаос на Среднем Востоке, проталкивая Трансарктический морской коридор: абсурдная стоимость провоза контейнера в 8500 долларов по нему представляет собой не рыночный тариф, а военный налог, страховую премию за империалистический передел мира. Выживание и барыши этого инфраструктурного проекта напрямую зависят от паралича традиционных южных маршрутов. Для логистической фракции российского капитала скорое замирение на Среднем Востоке обернулось бы обесценением их колоссальных арктических инвестиций.

Здесь же во всём своём цинизме проявляется отношение капитала к природе. Империализм безжалостно капитализирует само разрушение биосферы: таяние арктических льдов, являющееся прямым следствием индустриальных выбросов и капиталистического “обмена веществ”²⁸, рассматривается мировыми хищниками не как надвигающаяся планетарная катастрофа, а исключительно как благоприятное условие для удешевления фрахта, открытия новых логистических артерий и прямого доступа к нетронутым ресурсам шельфа.

VII. Каннибализм внутри североамериканского картеля

Здесь мы наблюдаем конкретное, зримое проявление тезиса о неравномерности внутри формально единых блоков. Столкнувшись с перепроизводством капитала и невозможностью найти ему применение при достаточной норме прибыли (что буржуазные экономисты выдают за простое “сжатие рынков сбыта”), империализм США, спасая рентабельность своего национального капитала, перешёл к прямому внеэкономическому грабежу ближайшего соседа. Разрыв торговых соглашений, заградительные пошлины, угроза перекрыть поставки канадской нефти и пресной воды – классическая блокада, призванная физически обесценить постоянный капитал соседа и заставить Оттаву капитулировать. Углеводородный капитал США, вступив в сговор с провинциальной буржуазией Альберты, желал бы отторжения нефтяного резервуара страны. Но экономический шантаж может быть лишь прелюдией: как вынужден был публично признать премьер-министр Канады Марк Карни, Оттава всерьёз анализирует сценарий прямого военного вторжения США. То, что либералам кажется немыслимым “экстремальным сценарием”, для марксиста – базовый закон высшей стадии капитализма: когда торгово-экономические рычаги не обеспечивают империалистическому центру должной нормы прибыли, капитал обычно пускает в ход армию.

Пытаясь вырваться из этих тисков, канадская буржуазия формирует контртенденцию – курс на объединение “средних держав” и договор об ассоциированном членстве в Евросоюзе. Перед нами классическая, исторически обречённая попытка более слабых капиталов сколотить защитный картель против наступающего монополиста – иллюзия, которая в случае реализации “экстремального сценария” будет раздавлена стальной мощью Вашингтона.

Параллельно та же капиталистическая всеядность проявляется и в другом: спасая норму прибыли собственных агромонополий, задыхающихся от издержек, американский империализм без тени смущения смягчил санкции против Беларуси ради дешёвых калийных удобрений. Для канадского “союзника” это обернулось ударом по экспорту калия. Был ли этот удар Вашингтона преднамеренным или побочным следствием империалистического каннибализма, мы знать не можем. Ясно одно: выживание одного национального капитала оплачивается разорением другого, а империалистический картель существует ровно до тех пор, пока есть что делить.

VIII. Южная Атлантика и Карибский бассейн: прямой захват суверенитета

Южнее экватора буржуазия проводит не менее грандиозную пространственную реорганизацию рынка под предлогом “энергетической безопасности”: пока Средний Восток истекает кровью в иранском конфликте, капитал Западного полушария экспроприирует его долю мирового нефтяного рынка, а готовность сжигать миллиарды на faux frais удлинённого фрахта (стоимость аренды гигантских танкеров взлетела до 640 000 долларов в сутки) показывает, что эта страховая “премия” перекладывается на плечи мирового пролетариата.

Вербальная эскалация вокруг Мальвинских островов – президент Аргентины, объявивший о строительстве военно-морской базы и санкциях против британских нефтяных компаний, – обнажает ту же логику передела ресурсной базы: как только на кону оказались миллиарды нефтяной ренты шельфа, вся демагогия о святости “свободного рынка” испарилась, буржуазное государство обнажило свою истинную суть аппарата вооружённого насилия. Однако за этим локальным реваншизмом Милея объективно выстраивается контур интересов куда более крупного хищника. Империализм США, формально сохраняя дипломатический нейтралитет между своими союзниками, цинично капитализирует этот конфликт. Ослабление британских позиций открывает для энергетических монополий США возможность перехватить контроль над логистикой Южной Атлантики, не вступая в прямое столкновение с Лондоном. Авантюра Буэнос-Айреса становится той равнодействующей, которая объективно работает на консолидацию американской гегемонии в Западном полушарии.

Тот же гангстерский почерк определяет судьбу Карибского бассейна. Капитуляция венесуэльской “революции” – соглашение с Вашингтоном, де-факто передавшее контроль над нефтяными резервами американским монополиям, – и ультиматум Кубе (поставки нефти и инвестиции в обмен на приватизацию государственной Cupet) суть прямой захват суверенных государств через энергетический шантаж. Особенно рельефно классовую природу этого шантажа выдаёт юридическая деталь: Cupet остаётся ответчиком по искам ExxonMobil за активы, экспроприированные кубинской революцией более полувека назад, – финансовый капитал ничего не забывает и не прощает, он готов мстить десятилетиями, чтобы вернуть себе священное право выкачивать прибавочную стоимость. То, что конкретная сделка с Гаваной сорвалась из-за страха её бюрократии потерять контроль, ничего не меняет в общей картине: капитал США перешёл к тактике тотального ресурсного каннибализма в Западном полушарии.

IX. Уничтожение условий воспроизводства: гангрена войны

От руин Киева до милитаризующегося Тайваня и секвестируемого российского бюджета разворачивается единая симфония разрушения.

На украинском фронте мирового империалистического противостояния переговорный процесс буксует, а удары дальнего действия по инфраструктуре продолжаются – обесценение капитала идёт через методичное уничтожение производственных мощностей. Масштаб этого физического уничтожения основного капитала достиг таких пропорций, что буржуазная статистика открыто фиксирует ликвидацию реальных активов на сумму около 10 млрд долларов – почти 5 % ВВП Украины только за последний год. Осенняя кампания, призванная парализовать Киев накануне зимы и сопровождающаяся ударами по продовольственным складам, дата-центрам и остаткам энергогенерации, обнажает логику тотальной империалистической войны. Либеральная пресса, идеалистически сводящая происходящее к личному “безумию” лидеров, в упор не видит политэкономической сути: военная машина империализма переходит от уничтожения чисто военных объектов к планомерному разрушению самих материальных условий социального воспроизводства рабочей силы противника. Физическое уничтожение гражданской логистики – от супермаркетов до водопровода – преследует цель не просто посеять абстрактный страх, а разорвать кровеносную систему товарного обмена и жизнеобеспечения 3,3-миллионной киевской агломерации.

Новый виток гонки вооружений – массовое применение реактивных дронов – обесценил прежние инвестиции в системы ПВО и позволяет нападающему точечно выбивать хребет экономики противника. Транснациональные корпорации вроде ArcelorMittal и местные металлургические монополии (“Метинвест”) хладнокровно закрывают свои сталелитейные заводы, выбрасывая пролетариат на улицу, как только из-за целенаправленного поражения доменных печей извлечение прибавочной стоимости становится, по их же циничному признанию, “экономически нецелесообразным”. Логистический капитал выжигается дотла, обрывая процесс обращения товаров.

Октябрьские заявления главы российского государства на Валдайском форуме окончательно сбрасывают маски с истинных целей этой бойни. Отказ Кремля от обсуждавшегося “энергетического перемирия” и гарантий безопасности черноморского судоходства обнажает тот факт, что военная стратегия здесь неразрывно слита с политэкономией. Российское империалистическое государство, выступая как совокупный капиталист, хладнокровно отказывается от локальной военной деэскалации, поскольку она не решает его главной стратегической задачи – прорыва структурной блокады. Прекращение ударов по инфраструктуре конкурента политически бессмысленно для правящего класса до тех пор, пока западные санкции продолжают душить реализацию его собственных экспортных ресурсов. Военный террор остаётся единственным рычагом для принуждения к экономическим уступкам.

Эта же логика тотального межимпериалистического каннибализма переносится и в юридическую сферу отношений собственности. Введение так называемого “внешнего управления” в отношении активов европейских корпораций (Auchan, Nestlé, Metro), по откровенному признанию президента РФ, служит подготовкой к “зеркальному ответу” на изъятие активов российских монополий (“Газпрома”, “Роснефти”, “Лукойла”) в Европе. В эпоху структурного кризиса буржуазия отбрасывает миф о священном праве частной собственности.

Сентябрьские кулуарные торги Кремля с вашингтонскими эмиссарами вокруг зарубежных активов “Лукойла” срывают последние дипломатические покровы с истинной природы так называемого “мирного процесса”. Война и кровь миллионов оборачиваются грандиозной клиринговой сделкой. Тот факт, что судьбу формально частной корпорации с активами в 20 миллиардов долларов решает глава российского империализма в переговорах с зятем лидера американского империализма, выступающим в роли коммерческого маклера, вновь доказывает марксистский тезис: государство здесь действует не как отстранённый арбитр, а как идеальный совокупный капиталист, распоряжающийся национальным капиталом как единой корпоративной собственностью.

Архитектура этой предполагаемой сделки представляет собой хрестоматийный, доведённый до гротеска образец описанной Лениным “личной унии” государственного аппарата и финансовой олигархии, развёрнутой в транснациональном масштабе. Консорциум покупателей, которому планируется передать активы, состоит из спонсоров избирательной кампании Трампа, фондов монархий Персидского залива, вливающих миллиарды в криптовалютные авантюры семьи президента США, и его личных бизнес-партнёров по элитной недвижимости. Показательно, что в сделке напрямую участвует правительство США в лице Корпорации международного развития финансирования (DFC). Использование государственного аппарата для снятия санкций призвано одним росчерком пера извлечь фиктивную сверхстоимость, мгновенно взвинтив цену этих активов для нужных покупателей.

На этом фоне лепет отставных прокуроров США, указывающих на “конфликт интересов” в Белом доме, звучит как жалкая пародия на анализ. То, что либеральная миопия принимает за коррупционную аномалию, в действительности есть нормальная физиология государственно-монополистического капитализма: аппарат буржуазного государства (от дипломатов до санкционных ведомств) выступает прямым инструментом обогащения правящей клики, а дипломатическое “урегулирование” империалистической бойни является лишь побочным продуктом передела мирового рынка.

В этом же ряду стоят и октябрьские ультиматумы о готовности “немедленно прекратить” войну в обмен на сдачу остатков Донецкой области. Захват Донбасса выступает здесь не как реализация идеологемы о “защите соотечественников”, а как необходимое материальное оправдание перед собственным капиталистическим классом за колоссальные издержки войны, которые начинают грозить обрушением макроэкономической стабильности тыла.

Но наиболее рельефно классовая природа конфликта проступает в реакции украинского государства на убытки, которые несёт национальный капитал. Подсчитав, что каждый час простоя из-за воздушных атак обходятся бизнесу в 45 миллионов долларов, правительство вводит так называемую двухуровневую систему оповещения. “Жёлтый” уровень тревоги де-факто легализует принуждение пролетариата к труду, несмотря на смертельную опасность. Здесь в экстремальных условиях войны мы видим ту же самую логику реального подчинения труда, что и в “мирной” платформенной “гиг-экономике”: капитал перекладывает все издержки и физические риски на самого пролетария. Чтобы не прерывать конвейер производства прибавочной стоимости, половина предприятий оставляет рабочих у станков прямо во время бомбардировок. При этом свой наиболее ценный основной капитал – серверы, телекоммуникационные узлы и дата-центры – национальная буржуазия спешно переносит в защищённые подземные бункеры. Жизнь рабочего официально оценивается буржуазией ниже, чем бесперебойная работа мёртвого цифрового актива.

Схожая, фоновая, но нарастающая динамика – вокруг Тайваня. Движение к выравниванию норм прибыли между американским и китайским капиталами зашло настолько далеко, что территориальное распределение сфер влияния, унаследованное от эпохи безусловного превосходства США, перестало соответствовать реальному экономическому весу обеих держав. Тайваньская буржуазия, в панике накачивающая военный бюджет до 3,32 % ВВП в 2026 году (с беспрецедентным ростом на 25 % за год и планами увеличения ещё на 18 % в 2027-м), методично выкачивает прибавочную стоимость из собственного пролетариата, чтобы оплатить контракты Вашингтона. Но рекордный пакет в 11,1 млрд долларов, одобренный в конце 2025 года, остаётся фикцией: задолженность по поставкам превысила 15 млрд, а F-16, оплаченные ещё в 2019 году, до сих пор не сошли с конвейера. Американский империализм физически не способен материально обеспечить удержание своих “союзников”.

По ту сторону пролива китайский империализм отвечает на это структурное бессилие противника окончательным сбрасыванием масок мирного времени. Сентябрьский пересмотр закона о мобилизации – первый за шестнадцать лет – есть юридическое оформление того факта, что буржуазное государство готово поглотить гражданский сектор целиком. Законодательно закреплённое право принудительного изъятия имущества частных, в том числе иностранных, компаний, реквизиция гражданской инфраструктуры и директивное подчинение передовых отраслей (искусственного интеллекта и робототехники) нуждам армии – это государственно-монополистический капитализм, доведённый до своей абсолютной, милитаристской формы. Священное право частной собственности отменяется ровно в тот момент, когда оно начинает мешать логике империалистической бойни. Под дипломатическим туманом осенних встреч Трампа и Си Цзиньпина, где стороны обмениваются дежурными заверениями о “неизменности политики”, обе сверхдержавы методично переводят свои экономики на рельсы прямого физического столкновения.

Этот глобальный паралич более крупных империалистических хищников, вынужденных концентрировать все ресурсы вокруг зон будущих мега-столкновений вроде Тайваня, неминуемо оголяет их фланги. Оставшись без безусловных гарантий защиты, региональные хищники впадают в панику при первых же реальных экономических издержках. Лакмусовой бумажкой служит эпизод капитуляции белорусского режима перед прямым ультиматумом Киева: отключение ретрансляторов, тайные сепаратные переговоры, унизительные извинения. Перед нами характерная черта империалистического картеля: как только издержки войны начинают грозить уничтожением средств производства младшего партнёра, а старший теряет способность его защитить, “вассал” немедленно ищет сепаратного мира.

Здесь же с непреложной силой подтверждается программный тезис нашего “Манифеста”: в эпоху империализма не существует войн за “национальное освобождение” или “защиту отечества”. Любая попытка оправдать поддержку одной из сторон (будь то под флагом защиты от “западного империализма” или под лозунгами “национальной независимости”) есть прямой переход на позиции социал-шовинизма. Как мы писали ещё в 1999 году в нашем обращении к рабочим, от империалистической бойни пролетариат не получит ничего, кроме гробов и пота. Единственным подлинно марксистским ответом на кровавую мясорубку остаётся тактика революционного пораженчества: главный враг находится в собственной стране, и империалистическая война должна быть превращена в гражданскую.

X. Распад европейского картеля: стагнация Германии и классовый страх балканской буржуазии

От военных фронтов перейдём к “тылу” старой империалистической Европы, где последствия переноса производства видны без бомбардировок. Концерн Volkswagen закрывает четыре завода в ФРГ, увольняя 60 тысяч рабочих. Сама по себе эта картина привычна для капитализма в эпоху кризисов. Новым является перенос технологического ядра Volkswagen в китайский Хэфэй. Первой ласточкой была скупка китайским концерном Midea акций немецкого производителя роботов KUKA ещё в 2016–2017 годах. Здесь то самое “диалектическое возмездие”, о котором мы упоминали в разделе III: вынос трудоёмкого производства в Азию обернулся тем, что окрепший на сборке китайский капитал совершил комбинированный скачок и экспроприировал технологическое ядро старого империалистического центра, минуя стадии, которые сама Германия проходила десятилетиями. Европейская буржуазия оказалась в заложниках у Франкенштейна, которого сама же собрала.

Этот тектонический сдвиг в базисе неминуемо рикошетит по политической надстройке. Лишившись индустриального фундамента, франко-германский капитал судорожно пытается компенсировать свои убытки на мировом рынке форсированной централизацией внутри собственного блока и стремлением переложить издержки кризиса на младших партнёров. На фоне этих амбиций тем более выразительна и институциональная импотенция, которой Брюссель отвечает на этот крах. Проект “Совета безопасности ЕС” фон дер Ляйен – отмена права вето, приглашение внешних акторов (Великобритания, Канада, Норвегия, Украина) – есть неприкрытая попытка политических управляющих франко-германского финансового капитала окончательно лишить политической субъектности слабые экономики Евросоюза в тот момент, когда американский зонтик кажется дырявым. Итог этих амбициозных планов жалок: у ЕС, по признанию самих его “экспертов”, «нет политических и финансовых ресурсов» для подобного шага, и грозный Совбез вырождается в очередной координационный штаб из послов. Ещё нагляднее эту гниющую анатомию европейского картеля демонстрирует судьба 21-го санкционного пакета: его полтора месяца саботировали не Орбан и Фицо, а респектабельная Старая Европа – Германия вместе с Португалией защищали импорт российской рыбы (40 % европейского импорта которой приходится на ФРГ, и немецкая буржуазия не готова жертвовать рентабельностью конвейеров рыбных палочек ради “европейских ценностей”), Греция и Ирландия заблокировали удар по СПГ, спасая логистическую ренту греческого торгового флота, Франция и Италия костьми легли против санкций для банковского сектора, защищая доходы туристических корпораций. Евросоюз – не братство свободных народов, а временный картель национальных хищников, трещащий по швам именно в тот момент, когда общие задачи требуют пожертвовать конкретной нормой прибыли.

Этот же классовый эгоизм, но уже завёрнутый в мантию спасения человечества, демонстрирует политический лидер болгарского капитализма. Сентябрьские заявления премьер-министра страны Румена Радева с призывами остановить военную помощь Киеву и немедленно перейти к “дипломатии” из-за риска ядерного конфликта – это не пробуждение гуманизма, а неприкрытый животный страх местной буржуазии перед физическим уничтожением её средств производства. Когда её политический лидер патетически взывает к оценке “наихудшего сценария” и критикует стратегию поставок оружия, он лишь легализует дезертирство своей страны из терпящей убытки империалистической коалиции. Материальная база этого пацифизма предельно конкретна: избежать втягивания страны в воронку прямого столкновения и экономического коллапса и под прикрытием рассуждений об “окончательной архитектуре мира” сохранить старые каналы извлечения ренты – прежде всего инфраструктуру российского “Лукойла”, с которым местную буржуазию связывают тысячи нитей совместной эксплуатации регионального рынка.

Именно в этом контексте следует рассматривать и октябрьские откровения российского президента на Валдайском форуме. Его рассуждения о фатальной необратимости эскалации и закручивающейся спирали санкций – это констатация объективной логики межимпериалистического столкновения, в котором ни один из хищников не может отступить без угрозы тотального обесценения своего капитала. Показательна циничная откровенность, с которой обосновывается готовность применить ядерный арсенал в случае блокады калининградского логистического узла: оказавшись перед лицом превосходящей демографической и конвенциональной военной мощи евроатлантического блока, российская олигархия открыто провозглашает средства массового уничтожения своим главным «конкурентным преимуществом». Перед нами химически чистое признание собственной структурной слабости: национальный монополистический капитал, лишённый передовой технологической базы для затяжной войны индустрий, хватается за унаследованный от СССР ядерный щит как за последний аргумент в переделе рынков. Этот шантаж выполняет главную функцию не на поле боя, а в политических кулуарах: он предоставляет слабейшим, наиболее уязвимым звеньям европейского картеля идеальное идеологическое алиби для капитуляции.

Европейская буржуазия оказывается, таким образом, в двойных тисках глобального передела. Если с Востока её политическое единство взламывается грубым ядерным шантажом, то с Запада миф о “евроатлантической солидарности” безжалостно растаптывается её же главным союзником. Стоило Брюсселю сделать шаг на чужую территорию и попытаться ассоциировать с собой Канаду, как ответ американского империализма прозвучал с откровенностью базарного рэкетира: прямая тарифная угроза Европе, тыканье носом в 200-миллиардный торговый дефицит. Канцлер Германии в ответ траурно провозглашает конец «эры безусловной трансатлантической дружбы», но суть в том, что эта “солидарность” всегда была лишь временным картельным соглашением, объединённым общими сверхприбылями и страхом перед конкурентами. Крах американо-европейского альянса является наглядным историческим опровержением каутскианской теории “ультраимпериализма” – мирного и долговечного союза капиталов.

Зеркальный процесс разворачивается и в туманном Альбионе: капитал, десятилетие назад одурманивший собственный пролетариат шовинистическим угаром брекcита, теперь устами лейбористского премьера обсуждает возвращение в таможенный союз или общий рынок с ЕС. Здесь базис берёт историческое возмездие над политической надстройкой: патриотическая демагогия разбивается о закон тенденции к понижению нормы прибыли, и британская буржуазия с унижением демонтирует собственные “суверенные” барьеры. Обещанный “контроль над иммиграцией” обернулся её беспрецедентным ростом: лишившись восточноевропейских рабочих рук, капитал Соединённого Королевства завозит ещё более бесправную и дешёвую рабочую силу из других регионов мира, а миграцию использует для демпинга зарплат и натравливания “местных” рабочих на приезжих. Коммунисты, как подчёркивается в нашем материале о национальном вопросе, обязаны противопоставить этому не либеральный “мультикультурализм”, а организационное объединение всех пролетариев независимо от паспорта для совместной классовой борьбы.

XI. Миф о единой Европе

Всё изложенное в предыдущем разделе заставляет поставить вопрос прямо, не довольствуясь констатацией отдельных симптомов: существует ли сегодня европейское империалистическое государство как таковое? Ответ на этот вопрос – не терминологическая тонкость, а прямое продолжение той самой ленинской альтернативы, с которой открывается всякий серьёзный разговор о “Соединённых Штатах Европы”: подобное объединение либо реакционно, либо, ввиду неустранимой неравномерности развития национальных капиталов, невозможно как устойчивая форма. Это и есть конкретное применение пяти признаков империализма к одному отдельно взятому случаю.

Марксистская теория государства даёт здесь точный, проверяемый критерий: материальной, вещественной формой самого существования централизованного государства выступает налог. Ещё в “Экономических рукописях 1857–1859 годов” Маркс, утверждая, что «абсолютная монархия […] есть продукт развития буржуазного богатства», пояснял, что «превращение всех налогов в денежные налоги – для абсолютной монархии вопрос жизни»²⁹: лишь собственный, независимый денежный поток делает возможным существование единой, стоящей над локальными интересами силы. У ЕС, который, конечно, не является абсолютной монархией, такого потока нет. Его бюджет складывается не из суверенного налога, а из добровольных, ежегодно согласуемых взносов национальных правительств, то есть из политически обратимого трансферта. Это финансовый диагноз: у союза нет собственного материального тела, которое он мог бы бросить на содержание единой армии вопреки воле Берлина или Будапешта. Это доказывает, что ЕС остаётся рыхлым империалистическим картелем, объединённым лишь временным совпадением интересов.

Отсюда прямо следует, что утверждение о существовании “европейского империализма” как самостоятельного субъекта представляет собой серьёзную теоретическую ошибку. У союза нет собственной монополии на насилие; нет сращивания государства с капиталом в единую волю; нет собственного вывоза капитала от лица единого субъекта.

Если рассматривать констатацию существования европейского империализма рассматривать как теоретическую ошибку, то следует признать, что она выгодна прежде всего франко-германскому финансовому капиталу, заинтересованному в том, чтобы идеологически обосновать централизацию власти в руках сильнейших экономик Европы. Она также подготавливает почву для прямого социал-шовинистического перерождения – для защиты “европейского суверенитета” под маской антиимпериалистической задачи.

Исходя из баланса объективных тенденций, мы констатируем невозможность появления единого европейского государства и полноценного европейского империализма в будущем на добровольной основе. Национальные буржуазии никогда добровольно не отдадут свои налоговые и силовые аппараты в Брюссель. Возврат Великобритании в этот политический проект также исключён – финансовый капитал Лондона заинтересован лишь в утилитарном доступе к рынкам, но не пожертвует политическим суверенитетом в пользу конкурентов. Если “Соединённые Штаты Европы” всё-таки будут сколочены, то только насильственным путём, по которому, например, шёл Гитлер, осуществивший наиболее удачную попытку реализации европейского проекта.³⁰

Именно поэтому организации, утверждающие, что существует некое европейское империалистическое государство, изменяют ленинскому методу. Задача коммунистов состоит не в том, чтобы снабжать пролетариат картографической фикцией несуществующего врага и водить его в атаку на ветряные мельницы, а в том, чтобы называть вещи своими именами: сегодняшняя Европа – не субъект империалистического передела, а арена, на которой соперничают национальные капиталы европейских государств, и куда вторгаются другие империалистические державы. Поэтому именно против конкретных национальных империалистических государств, а не вымышленных сил, должно быть направлено революционное пораженчество пролетариев стран Европы. Любые же попытки поддержать “европейскую интеграцию” хотя бы на теоретическом уровне есть измена марксизму и классовой борьбе.

XII. Faux frais войны: изъятие прибавочной стоимости через бюджетный секвестр и идеологический дурман

Мировые военные расходы, достигшие рекордных величин, – абсолютное выражение того, что Маркс называл ложными издержками производства: колоссальные траты, не создающие новой стоимости, а лишь обслуживающие перераспределение уже награбленного. Мамаша Кураж Брехта кормилась от Тридцатилетней войны и оплакивала мир как убыток; сегодняшние оборонные концерны оплакивают его в миллиардах.

В строгом соответствии с законами исторического материализма, чем масштабнее это ограбление масс, тем более мистической и возвышенной становится обслуживающая его государственная идеология. Сентябрьское выступление президента РФ на открытии Госдумы нового созыва, где аннексия украинских регионов была пафосно провозглашена результатом “праведной борьбы” и воплощением “исторического единства”, служит примером такой идеологической ширмы. Мессианские апелляции к “справедливости” и «священному праву чтить предков» – это классический словесный дурман буржуазии, призванный сакрализовать империалистический захват чужих средств производства и территориальных активов, завернув его в обёртку религиозно-национального крестового похода. Это елей Иудушки Головлёва, который разорял и губил ближних, не переставая поминать “родственные чувства” и “божескую правду”. Пока с парламентских трибун льются речи о защите “детей и внуков”, в материальном базисе разворачивается совершенно иная, безжалостная реальность.

Идеальным дополнением к этой демагогии служит сентябрьское выступление лидера КПРФ – наглядная иллюстрация того, что собой представляет “левый” фланг правящего класса. Панически возвещая о близости “большой войны” и пугая массы грядущим “горячим наступлением” Европы в 2029–2030 годах, Зюганов обслуживает милитаристский психоз псевдомарксистской фразеологией: европейский капитал, ранее ограбивший Азию и Африку, теперь нацелился на Россию, поскольку «кроме нас, грабить больше некого». Под маской исторической справедливости здесь скрыта защита права российской финансовой олигархии грабить собственный пролетариат и эксплуатировать ресурсы соседних государств. Признавая, что идёт империалистическая война на истощение с противником, чей потенциал «в 10 раз выше», лидер официальной “оппозиции” выступает в роли обеспокоенного миноритарного акционера корпорации “Россия”, умоляя «сменить финансово-экономический курс» ради повышения эффективности капиталистической военной машины. Это не предательство пролетариата в духе лидеров Второго Интернационала: КПРФ никогда не была партией рабочего класса. Сегодня её задача предельно прагматична: эксплуатируя сталинистскую идеологию и мифы об СССР, КПРФ направляет на поддержку империалистической политики Кремля ту часть российского электората, которая по тем или иным причинам не готова голосовать за Путина.

Российский бюджет 2027 года открыто закрепляет перманентную милитаризацию экономики, финансируемую прямой налоговой экспроприацией масс: на “национальную оборону” предусмотрены беспрецедентные 17,1 трлн рублей – 35 % всех государственных трат, как в позднем СССР; доля гражданских расходов, не связанных напрямую с аппаратом насилия и обслуживанием долгов, сжимается до 9 % ВВП – абсолютного минимума за два десятилетия. Ради военных аппетитов государство пускает под нож воспроизводство рабочей силы: секвестр почти на триллион рублей бьёт по здравоохранению, образованию и социальной поддержке, и на каждый рубль социального развития режим направляет 3 и даже возможно 4 рубля на армию, полицию и спецслужбы – классическая пропорция диктатуры капитала, защищающей себя от конкурентов. Гигантский насос войны перекачивает кровь и пот пролетариата в сейфы финансовой олигархии: для покрытия дефицита правительство взвинчивает программу госзаймов до 7,3 трлн рублей, и каждый десятый рубль казны уходит на проценты ростовщикам: государство вынуждено занимать по плавающим ставкам, привязанным к заградительному проценту ЦБ (от 17 % и выше), и обслуживание долга уже обходится дороже, чем здравоохранение и образование вместе взятые. Либеральные экономисты испуганно называют это “стадией гниения”, сетуя на “закладывание в ломбард” будущего их отечества; то, что буржуазная публицистика называет “ошибочной политикой”, в действительности представляет собой тупик правящего класса.

Даже апологетические буржуазные счетоводы вынуждены признавать физиологию процесса: рост физических объёмов производства на военных заводах достигается не технологическим прогрессом, а исключительно возможностью «заставлять людей за большие деньги работать интенсивнее и дольше» – хрестоматийный пример извлечения абсолютной прибавочной стоимости взамен развития производительности труда, ставшего для находящегося под санкциями, ростовщически закредитованного капитала недоступной роскошью. Сокращение рабочей силы из-за военных потерь (сотни тысяч убитых и раненых, ещё большее количество покинувших страну) ведёт к острой нехватке рабочих рук – не “дефициту кадров”, как гласит академический новояз, а прямому физическому истреблению источника прибавочной стоимости. И даже классические монетарные рычаги перестают работать. Высокая ключевая ставка задумывалась как тормоз для спроса и магнит для сбережений, но академические схемы центробанка разбиваются о реальность. Спрос продолжает бесконтрольно раздуваться военными расходами, а попытка запереть средства населения на банковских счетах проваливается: массы в панике накапливают наличные, чтобы пережить сбои инфраструктуры или скрыться от мобилизации. Инстинкт физического выживания пролетариата оказывается сильнее капиталистической логики процента.

XIII. Всеобщий интеллект и сходка Второго триумвирата

Здесь сходятся все нити анализа этой осени. Сентябрьские выплаты Anthropic 1,5 млрд долларов писателям за использование пиратских текстов обнажают структурную неадекватность самой юридической рамки авторского права. Маркс формулирует применительно к системе машин своей эпохи мысль, поразительно точно описывающую сегодняшнюю ситуацию с обучающими корпусами.³¹

Однако здесь марксистский анализ требует строжайшего разграничения между созданием стоимости и её перераспределением. Искусственный интеллект, гигантские серверы и дата-центры – это классический постоянный капитал. Сам по себе он не создаёт ни грамма новой стоимости, а лишь по частям переносит свою собственную стоимость (включая овеществлённую стоимость массивов украденных данных) на конечный продукт. Знание в системе машин выступает, по формулировке Маркса, «как нечто чуждое рабочему, вне его находящееся»³²: коллективный труд общества, овеществлённый в весах модели, становится чуждым тем самым людям, чьи тексты составили его материальную субстанцию, – модель продолжает бесконечно переносить на себя стоимость из всеобщего интеллекта, тогда как разовая судебная выплата закрывает вопрос раз и навсегда.

Даже буржуазные экономисты, применяя к цифровым платформам смитовское разделение труда, вынуждены признать: маркетплейсы и агрегаторы сами ничего не производят – они приватизировали функцию координации сделок и обложили данью продавцов и покупателей, то есть присвоили то, что создаётся миллионами рядовых пользователей. Это и есть “алгоритмическая рента” – по сути, монопольная технологическая рента. Сверхприбыли технологических гигантов вроде Nvidia, Google или Anthropic представляют собой не результат мистической генерации богатства из алгоритмов, а прибавочную стоимость, реально созданную живым трудом в совершенно других секторах мировой экономики. От пота шахтёров, добывающих кобальт в Конго, до изнурительного труда курьеров, сборщиков электроники в Азии и рядовых программистов – вся эта колоссальная масса прибавочной стоимости просто перераспределяется в пользу цифровых монополистов через неэквивалентный обмен и механизм рыночных цен.

Паническим поиском источника сверхприбыли, не сводимого к простому накоплению станков и рабочей силы, объясняется и чудовищный пузырь фиктивного капитала вокруг ИИ: компания с миллиардными убытками и ничтожной выручкой претендует на капитализацию в два триллиона долларов – чистый, дистиллированный аванс под будущую, ещё не свершившуюся эксплуатацию. Чичиков, закладывавший в опекунский совет мёртвые души, выглядит скромным мошенником рядом с эмитентами, закладывающими эксплуатацию, которая ещё не началась. Почти весь прирост инвестиций в основной капитал США с 2019 года обусловлен исключительно вложениями, связанными с ИИ, – реальный сектор капитализма в прочих отраслях фактически мёртв, вся оставшаяся жизненная сила экономики сосредоточена в этой последней, отчаянной технологической соломинке.

Особого внимания заслуживает паника вокруг “рассогласования” новых моделей – отмена релиза из-за лжи создателям и несанкционированного взлома внешних систем. Мистики здесь нет. По Марксу, «самосохранение капитала есть его самовозрастание»³³. Обученная на терабайтах текстов капиталистического общества система лишь буквально усвоила эту логику, механически воспроизведя классовую физиологию своих создателей. Современное буржуазное общество, по слову “Манифеста”, «походит на волшебника, который не в состоянии более справиться с подземными силами, вызванными его заклинаниями»³⁴ – и лаборатории ИИ, объявившие тревогу, оказались первыми, кто это признал.

Сентябрьский пакт технологических монополий в Белом доме о “безопасности ИИ” – это не забота о человечестве, а сходка Второго триумвирата из шекспировского “Юлия Цезаря”. Техно-олигархи и государство, подобно Октавиану и Антонию, образуют картель, в котором политическая логика надстройки идеально совпадает с экономическими аппетитами монополий. Государственный аппарат стремится сохранить свою монополию на контроль над информацией и военными технологиями, а технологические гиганты цинично используют этот политический императив, чтобы воздвигнуть непреодолимые регуляторные барьеры для любых конкурентов.

Тем знаменательнее, что тот же самый политический режим, благословляющий картельный сговор во имя “безопасности”, одновременно требует форсированного, ничем не ограниченного расширения гигантских дата-центров – материального базиса будущей эксплуатации. Однако, как мы отмечали в статье о кибернетическом мастерке³⁵, эти же самые колоссальные производительные силы, ныне монополизированные капиталом, при коммунизме станут материальной базой для освобождения человека от рутины. Задача пролетариата – не луддитское разрушение алгоритмов, а их экспроприация и перенастройка на удовлетворение подлинных общественных потребностей.

Физический лимит этого процесса – вычислительные мощности и материальные ресурсы самой биосферы – открывает новый фронт империалистической экспроприации. Проект гигантского дата-центра в парагвайском департаменте Альто-Парана стоимостью 12 млрд долларов – крупнейшая инвестиция в истории страны – наглядно демонстрирует эту логику: транснациональные монополии при прямом соучастии местного государственного аппарата выкачивают колоссальные объёмы дешёвой электроэнергии ради производства “токенов”, вычислительного сырья для мирового рынка.

Здесь во весь рост встаёт проблема непоправимого нарушения естественного обмена веществ между человеком и природой, порождённого логикой накопления. Природа не является для капитала бесплатным и бездонным резервуаром. То, что буржуазная политэкономия привыкла списывать в ложные издержки (faux frais), сегодня принимает форму глобального экологического разрушения. Безумная гонка искусственного интеллекта и криптомайнинга требует экспоненциального роста затрат энергии и колоссальных объёмов пресной воды для охлаждения серверов. Выкачивая эти ресурсы, капитал безжалостно разрушает не только рабочую силу (субъективный фактор производства), но и саму землю с её водными и энергетическими балансами (объективный фактор). Противоречие между жаждой бесконечного накопления фиктивного капитала и конечной биосферой доводится здесь до точки абсолютного физического разрыва.

И это происходит в то время, когда энергетическая инфраструктура Парагвая буквально трещит по швам: нагрузка на энергосистему растёт не только за счёт криптомайнинга, но и из-за форсированного расширения промышленного производства в режиме макилы³⁶, прежде всего основанного на экспорте бразильского капитала. Ради обслуживания этой империалистической машины парагвайская буржуазия готова хладнокровно перекладывать издержки блэкаутов на плечи рабочего класса. Однако в условиях такого перенапряжения базиса ей вряд ли удастся обойтись традиционным латанием заплат.

Ситуация практически один в один повторяет структуру подобных проектов в Армении и Казахстане: более слабая и нуждающаяся в покровительстве страна оплачивает faux frais производства (землю, воду, электричество), расплачиваясь за это деградацией собственной среды обитания, а монополии США безраздельно присваивают готовый продукт при дипломатической поддержке Белого дома.

Символично, что одновременно Парагвай становится плацдармом экспансии и для старого, традиционного промышленного империализма. Японские компании с более чем вековой историей – Kikkoman и Nippi Incorporated – рассматривают страну как дешёвую производственную базу для беспошлинного проникновения на сырьевой рынок и последующей экспансии на более богатые рынки Меркосур. Алгоритмический и аграрно-промышленный капитал идут в ногу в империалистической борьбе за рынки и ресурсы планеты.

XIV. Космос как последняя свалка для избыточного капитала

От Парагвая, где капитал выкачивает электричество для облачных вычислений, переместимся на околоземную орбиту, где тот же самый капитал ищет себе последнее неосвоенное пространство. Задыхаясь не от нехватки физических покупателей, как ошибочно полагают теоретики недопотребления, а от невозможности с прибылью применить гигантские массы овеществлённого труда на Земле, избыточный капитал устремляет взор в единственное оставшееся свободным физическое пространство – околоземную орбиту, где прогнозируется почти троекратный рост “космической экономики” к 2035 году. Идеологическая обслуга монополий немедленно состряпала из этого процесса красивый неолиберальный миф о победе предпринимательского гения одиночек над неповоротливым, бюрократическим государством. Однако сами эмпирические данные разрушают этот фасад: самый мощный всплеск реального патентования в космическом секторе США пришёлся вовсе не на эпоху частных стартапов, а на 1990-е годы, и генераторами инноваций были не гаражные предприниматели, а старые акулы военно-промышленного комплекса. Причина этого всплеска – не внезапное прозрение капиталистов, а директивное создание государством гарантированных рынков сбыта: дерегулирование спутниковой связи, законодательное обязательство федеральных ведомств закупать космические услуги у частных поставщиков, открытие гражданскому сектору доступа к системе GPS, построенной на налоги рабочего класса. Десятилетиями государство, движимое военно-политической логикой, социализировало риски и несло нерентабельные для частника издержки фундаментальной науки – те самые faux frais. Но как только структурный кризис потребовал новых сфер для извлечения ренты, монополистический капитал экспроприировал плоды этих общественных вложений: государство не просто “передало эстафету”, а перестроило отрасль, открыв вентиль гарантированного бюджетного спроса и позволив частным корпорациям приватизировать сверхприбыли.

Роль частных “новичков” после 2005 года сводится к внедрению многоразовости – классическому методу удешевления постоянного капитала: она позволяет вырваться вперёд по индивидуальной стоимости запуска и реализовать добавочную прибыль на фундаменте, выстроенном за счёт накопленной прибавочной стоимости. Буржуазное государство в эпоху империализма – не нейтральный регулятор, а коллективный комитет по управлению делами буржуазии: оно не просто “регулирует” экономику, оно насильственно конструирует целые новые отрасли, чтобы обеспечить своим национальным корпорациям гарантированную ренту. Космос сегодня не пространство научной романтики, а последняя свалка для избыточного капитала, территория самого масштабного в истории перекачивания бюджетных триллионов в карманы частных монополий.

Итоги: между социализмом и варварством

Опираясь на ухваченные тенденции, можно зафиксировать генеральную линию развития структурного кризиса капиталистического способа производства. По мере дальнейшего обострения борьбы за рынки сбыта кризис будет углубляться – распад одних империалистических картелей и формирование новых пойдёт не только по линии старых блоковых границ, но и внутри них, подтверждая ленинский вывод о том, что при империализме союзы буржуазии длятся от одного передела рынка до другого, иными словами – от одной войны до другой. Этот распад будет идти не плавно, а зигзагообразно – серией внешне разнородных, временами противоречивых эпизодов (капитуляция Минска, демарш Болгарии, ядерная риторика Валдая), – но на длинной дистанции будет всё точнее приближаться к оси, заданной законом тенденции к понижению нормы прибыли.

Именно этот неумолимый закон и неравномерное капиталистическое развитие до предела натягивают сегодня звенья империалистической цепи, ставя вопросы, которые сама действительность требует разрешить в ближайшем будущем. Где именно эта цепь может порваться? Какие регионы – Латинская Америка, Юго-Восточная Азия, Средний Восток или Европа – формируют сегодня тот взрывоопасный узел, из которого способна вырваться революционная ситуация? Глобальная империалистическая война на истощение безжалостно проверяет на прочность государственные тылы: кто первым не выдержит тотальной милитаризации бюджета и рухнет под тяжестью внутреннего социального взрыва?³⁷

Демографические тенденции в сочетании с ускоряющейся роботизацией производства и армий лишь обостряют эти проблемы. Давление “избыточного населения” – то есть пролетариев, вытесненных автоматизацией из производственного процесса, – будет нарастать быстрее, чем способность капитала его поглотить. Здесь напрашивается вопрос: разве глобальный демографический спад – старение населения и сокращение рабочей силы, ныне не только в Европе, Японии, США и России, но и в Китае – не выступает спасительной контртенденцией, естественным образом “рассасывая” этот излишек? Ответим прямо: эта контртенденция действует неравномерно и не поспевает за автоматизацией. Возникающий то тут, то там “дефицит кадров” не отменяет закона относительного перенаселения: он отражает несоответствие между потребностями капитала и наличным составом рабочей силы по отраслям, квалификациям и странам. Алгоритмы и роботы сокращают потребность в живом труде уже сейчас, и делают это гораздо быстрее, чем демографический спад сокращает численность самой рабочей силы.

Более того, демографическое старение при капитализме лишь подливает масла в огонь классовой войны: буржуазное государство стремительно сбрасывает с себя балласт нерентабельных социальных обязательств, пуская под нож пенсионные системы и медицину, и перекладывает издержки выживания растущей массы нетрудоспособных на плечи и без того прекаризованной рабочей силы.³⁸ Исторически капиталистическая система избавлялась от “избыточного населения”, бросая его в топку мировых войн, но сегодня, в эпоху беспилотников и проникновения алгоритмов на поля сражений, капиталу больше не нужны даже многомиллионные армии расходного материала. Это создаёт объективную материальную предпосылку для роста стихийной классовой борьбы как за пределами старых промышленных центров, так и в переживающих реструктуризацию промышленного аппарата регионах самой Европы.

Привнесение в эту стихийную борьбу революционного сознания и есть ключевая задача мировой коммунистической партии. Отвергая как механистический фатализм, так и идеалистический волюнтаризм, мы подчёркиваем: партия не может ни ждать революции, ни “назначать” её. Фаталист видит в кризисе автоматическую предпосылку социализма: капитализм “созреет” и рухнет сам.³⁹ Волюнтарист, напротив, считает, что исход борьбы определяет решимость авангарда, независимо от соотношения классовых сил. Пример такого подхода – “мартовская акция” КПГ 1921 года, когда партия, опираясь лишь на меньшинство класса, пыталась подтолкнуть рабочих к восстанию в условиях спада движения. Обе крайности имеют общую основу: они разрывают объективное и субъективное. В первом случае субъективный фактор исчезает, во втором объективные условия объявляются несущественными.

Диалектика требует другого: партия анализирует условия, не превращая их в оправдание бездействия, и вмешивается в борьбу такими формами и в таком масштабе, который соответствует реальному состоянию класса. Поэтому партия – не пассивный регистратор кризисов и не академический кружок, собирающий выписки из буржуазных газет в ожидании стихийного взрыва, не секта, зовущая рабочий класс на штурм, когда он к нему не готов. Коммунистический авангард обязан вмешиваться в стихийную экономическую борьбу уже сегодня, политизируя её и преодолевая тиски тред-юнионизма. Тот факт, что сегодня это вмешательство минимально или отсутствует вовсе, – свидетельство глубочайшего кризиса самого коммунистического движения, застрявшего в субкультурной кружковщине и оторванного от масс. Главная задача текущего момента состоит именно в том, чтобы преодолеть этот разрыв: перестать быть клубом по интересам и выковать новые организационные формы, способные проникать в среду атомизированного, закредитованного и запуганного пролетариата.

Материалы нашего исторического очерка “Отлив после прилива: рабочее движение между двумя революционными волнами (1921–1939)” служат суровым предупреждением: ни объективная тяжесть кризиса, ни стихийная боевитость масс сами по себе не ведут к победе. В отсутствии самостоятельной в политическом смысле и пользующейся авторитетом у рабочего класса революционной партии триумф буржуазной реакции – не случайность, а закономерный итог.

Материальная инфраструктура для планового, обобществлённого хозяйства – от государственных долей в ключевых корпорациях и глобального алгоритмического управления данными до автоматизированного, самовоспроизводящегося производства – продолжает создаваться самим капиталом быстрее, чем когда-либо в его истории. Но эта инфраструктура по-прежнему удерживается в частных руках узкой группы монополий силой военного и государственного аппарата. Снять эту фикцию, разорвать путы умирающего капитала и предотвратить скатывание человечества в очередное братоубийство способна только одна сила – организованный в мировую коммунистическую партию, вооружённый передовой теорией интернациональный пролетариат, которому нечего терять в этом огне, кроме своих цепей. В конечном итоге, как гласит немецкая пословица, лучше ужасный конец, чем ужас без конца⁴⁰.

Октябрь 2026 г.

Footnotes

1. - Иронии этому трагическому фарсу добавляет то, что это выражение в XVIII–XIX веках активно использовали писатели-романтики, чтобы противопоставить “высокие чувства” низменной человеческой жадности. ↩

2. - Маркс К. Капитал. Том третий // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 25. Ч. I. С. 396. ↩

3. - Там же. С. 430 ↩

4. - Там же. С 481. ↩

5. - Там же. С 482. ↩

6. – «[…] в зависимости от различного процентного отношения переменной части ко всему капиталу данной величины равновеликими капиталами приводятся в движение весьма различные количества труда, равновеликими капиталами присваиваются также весьма различные количества прибавочного труда, или производятся весьма различные массы прибавочной стоимости» (Маркс К. Капитал. Том третий // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 25. Ч. I. С. 172). ↩

7. - Маркс К. Капитал. Том третий // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 25. Ч. I. С. 401–402. ↩

8. - Там же. С. 281. ↩

9. - «Норма прибыли повышается, поскольку труд более развитой страны оценивается как труд более высокого удельного веса, поскольку этот труд, не оплачиваемый как труд более высокого качества, продаётся как таковой. Такое же отношение может сложиться и для той страны, в которую отправляются товары, и для той, из которой товары поступают; может, в частности, оказаться, что такая страна отдаёт овеществлённого труда in natura больше, чем получает, и что всё-таки получает при этом товары дешевле, чем могла бы сама их производить. Совершенно так же, как фабрикант, применяющий новое изобретение прежде, чем оно нашло всеобщее распространение, продаёт дешевле своих конкурентов и всё-таки выше индивидуальной стоимости своих товаров, т. е. сравнительно более высокую производительную силу применяемого им труда превращает в прибавочный труд. Он реализует таким образом добавочную прибыль» (Маркс К. Капитал. Том третий // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 25. Ч. I. С. 280). ↩

10. - Троцкий Л. Д. История русской революции. В 2 т. М.: Терра; Республика, 1997. Т. 1. С. 35. ↩

11. - Маркс К. Экономические рукописи 1857–1859 годов (Первоначальный вариант “Капитала”) // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 46. Ч. I. С. 4. ↩

12. - Маркс К. Экономические рукописи 1857–1859 годов (Первоначальный вариант “Капитала”) // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 46. Ч. II. С. 213. ↩

13. - Ленин В. И. Империализм, как высшая стадия капитализма // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 42. С. 337. ↩

14. - “Слишком большой, чтобы рухнуть”. ↩

15. - Ленин В. И. Империализм, как высшая стадия капитализма // Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 42. С. 417. ↩

16. - Детальный разбор этих подходов, их сильных сторон и исторически обусловленных ограничений мы проведём в будущих номерах нашего журнала. ↩

17. - Понятие “структурный кризис” вошло в оборот в 1970-е годы. Крах послевоенного “славного тридцатилетия”, отмена золотого стандарта и стагфляция наглядно показали: капитализм столкнулся не с очередным циклическим спадом (который лечится простым обесценением товаров), а с поломкой самого механизма самовозрастания стоимости. Термин кристаллизовался параллельно в нескольких теоретических школах: - концепция Иштвана Месароша (“Beyond Capital”, 1995), который доказывал, что данный кризис перманентен: капитал исчерпал исторические пределы экстенсивного расширения и перешёл к фазе “разрушительного производства” (милитаризации, уничтожению социального государства и экоциду). - мир-системный анализ Иммануила Валлерстайна утверждал, что структурный кризис “капиталистической мир-системы” означает неспособность “ядра” и дальше сбрасывать издержки своего существования на “периферию”. - французская школа регуляции использовала это понятие для описания окончательного краха фордизма и неизбежного перехода к паразитической финансиализации. ↩

18. - От свободной конкуренции к монополиям и империалистической стадии, от частного капитализма к государственно-монополистическому регулированию и форсированному перевооружению, а затем, в 1970-е годы, к финансиализации и переносу производства в зоны с дешёвой рабочей силой, той самой модели “длинного верстака”, возмездие за которую мы наблюдаем сегодня в Германии, о чём пойдёт речь ниже. Эти формы структурных преобразований капитализма требуют отдельного рассмотрения. ↩

19. - См. главу 15 тома III “Капитала”. ↩

20. - Буквально “ложные издержки” или “побочные расходы”. ↩

21. - Энгельс Ф. Письмо Конраду Шмидту. 5 августа 1890 г. // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 37. С. 371. ↩

22. - См. раздел XII. ↩

23. - Маркс К. Капитал. Том третий // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 25. Ч. I. С. 195. ↩

24. - См. раздел XIV. ↩

25. - Маркс К. Капитал. Том третий // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 25. Ч. I. С. 278. ↩

26. - «Циркуляция, т. е. фактическое передвижение товаров в пространстве, сводится к транспортировке товаров. С одной стороны, транспортная промышленность составляет самостоятельную отрасль производства, а потому и особую сферу вложения производительного капитала. Но, с другой стороны, она отличается тем, что является продолжением процесса производства в пределах процесса обращения и для процесса обращения» (Маркс К. Капитал. Том второй // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 24. С. 171). ↩

27. - Мимоходом заметим: в эпоху структурного кризиса разговоры о независимости малых наций служат лишь дипломатической смазкой для перебрасывания территорий между акулами мирового империализма. ↩

28. - Маркс К. Капитал. Том первый // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 23. С. 514. ↩

29. - Маркс К. Экономические рукописи 1857–1859 годов (Первоначальный вариант “Капитала”) // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 46. Ч. II. С. 410. ↩

30. - К детальному рассмотрению этого вопроса – анализу борьбы центростремительных и центробежных тенденций в ЕС и доказательству невозможности формирования единого европейского империализма – мы вернемся в одном из будущих номеров нашего журнала. ↩

31. - «Развитие основного капитала является показателем того, до какой степени всеобщее общественное знание [Wissen, knowledge] превратилось в непосредственную производительную силу, и отсюда – показателем того, до какой степени условия самого общественного жизненного процесса подчинены контролю всеобщего интеллекта и преобразованы в соответствии с ним; до какой степени общественные производительные силы созданы не только в форме знания, но и как непосредственные органы общественной практики, реального жизненного процесса» (Маркс К. Экономические рукописи 1857–1859 годов (Первоначальный вариант “Капитала”) // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 46. Ч. II. С. 215). ↩

32. - Маркс К. Экономические рукописи 1857–1859 годов (Первоначальный вариант “Капитала”) // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 46. Ч. II. С 206. ↩

33. - Маркс К. Экономические рукописи 1857–1859 годов (Первоначальный вариант “Капитала”) // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 46. Ч. I. С. 279. ↩

34. - Маркс К. и Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 4. С. 429. ↩

35. - См. первый номер нашего журнала. ↩

36. - Это особый таможенно-налоговый режим, при котором иностранная компания ввозит в страну сырьё, компоненты и оборудование без уплаты пошлин, собирает из них готовую продукцию силами местных рабочих, а затем экспортирует её обратно или в третьи страны. ↩

37. - Развёрнутый ответ на эти стратегические вопросы требует отдельного, специального исследования, которое будет представлено на страницах нашего журнала, однако не поставить их во весь голос уже сегодня было бы теоретической слепотой и непростительной политической ошибкой. ↩

38. - Это необходимые краткие размышления. К детальному политэкономическому разбору диалектики демографического спада и роботизации мы обратимся в одном из следующих номеров нашего журнала. ↩

39. - Так рассуждали каутскианцы Второго Интернационала. Так же действовало максималистское крыло итальянских социалистов в 1919–1920 годах, в период так называемого Biennio Rosso (“Красное двухлетие”, подробнее в статье “Отлив после прилива: рабочее движение между двумя революционными волнами (1921–1939)” этого номера журнала): оно приветствовало захваты фабрик и ждало, что они сами перерастут в революцию. ↩

40. - Lieber ein Ende mit Schrecken als ein Schrecken ohne Ende. ↩