Contents

• Кризис фабричного деспотизма и пределы стихийной борьбы (1970-е)
• Уничтожение постоянного капитала: забастовка британских шахтёров (1984–1985)
• Классовая борьба к востоку от Берлинской стены и цена иллюзий
• “Новые” резервные армии труда и “старая” эксплуатация
• Статистическая иллюзия и политэкономическая реальность
• Первая уловка: иллюзия абсолютных количественных показателей
• Вторая уловка: игнорирование масштабов пролетариата

Классовая борьба в мире

Трансформация рабочего движения после 1968 года

Конец 1960-х годов ознаменовал исчерпание потенциала цикла капиталистического накопления, начавшегося вслед за разрушением капитала в ходе второй мировой войны. События 1968–1969 годов – прежде всего, французский “Красный май” и итальянская “Жаркая осень” – не сводились к студенческим бунтам или случайным политическим вспышкам: они совпали с широким рабочим движением и обнажили накопившиеся противоречия послевоенной модели государственно-монополистического капитализма.

Система массового поточного производства с применением конвейеров (так называемый “фордизм”), обеспечивавшая высокие темпы роста в 1950–1960-е годы, к концу десятилетия демонстрировала признаки исчерпания. Среди конкурирующих объяснений этого кризиса заметное место занимает марксистский закон тенденции нормы прибыли к понижению: согласно ему, непрерывное наращивание массы оборудования на одного рабочего (рост органического строения капитала) привело к тому, что прибавочная стоимость, создаваемая живым трудом, уже не могла обеспечивать прежнюю норму прибыли.

На уровне производства кризис проявился непосредственно на фабриках. Интенсификация труда достигла пределов, на которые рабочие ответили ростом массовых прогулов, текучести кадров, умышленной порчи оборудования (саботажа) и брака – это зафиксировано на заводах США, Италии и Франции и хорошо документировано в литературе по истории труда.

Для правящего класса этот объективный производственный тупик обернулся полномасштабным кризисом. Его симптомом стала стагфляция, которая поставила под сомнение эффективность кейнсианской модели государственного регулирования, господствовавшей с 1940-х годов.

На смену кейнсианству пришло идеологическое перевооружение в виде монетаризма и неолиберализма (чикагская экономическая школа, М. Фридман, Ф. фон Хайек). Эти концепции, остававшиеся до этого на периферии послевоенного экономического мейнстрима, в 1970-е годы получили широкое распространение – отчасти потому, что предлагали связную альтернативную программу в момент, когда прежняя модель давала сбои. Под лозунгами “борьбы с инфляцией”, “освобождения рынков” и “экономики предложения” проводилась политика, включавшая демонтаж элементов “социального государства”, сдерживание заработной платы и дерегулирование движения капиталов. Критики этого курса – и тогда, и впоследствии – расценивали его как перекладывание издержек структурного кризиса на наёмных работников.

Параллельно с прямым наступлением на зарплаты неолиберализм запустил механизм масштабной финансиализации. На фоне стагнации реальных доходов рабочего класса в старых метрополиях после 1970-х годов финансовый капитал начал искусственно поддерживать уровень потребления масс через агрессивное кредитование. Пролетариат оказался опутан ипотечными, потребительскими и студенческими кредитами. В марксистских категориях это означает прямое изъятие части необходимого продукта (стоимости воспроизводства рабочей силы) через механизм фиктивного капитала и процентной ставки, что ведёт к беспрецедентной системе экономического принуждения. Долговая кабала стала мощнейшим дисциплинирующим инструментом классового господства: способность пролетария бастовать и рисковать рабочим местом резко падает, когда над ним висит угроза немедленного изъятия жилья банком.

Столкнувшись с падением нормы прибыли и исчерпанием послевоенной модели роста, капитал искал новые пути снижения издержек. Ответом стала глобальная реструктуризация: масштабный вывоз капитала, что является сущностной чертой империализма, в страны с более дешёвой рабочей силой. Этот процесс диктовался прежде всего логикой рыночной конкуренции; его политическим следствием – независимо от того, было ли оно целенаправленно спланировано – стало ослабление старых индустриальных профсоюзов в странах Запада. Перенос значительной части промышленного производства из старых западных империалистических метрополий в страны с более низким органическим строением капитала изменил структуру занятости и социальную базу рабочего движения. Таким образом, объективный тупик старой индустриальной модели, совпав с политическим курсом правящего класса, продиктовал новую географию мирового капитализма.

Технологическим условием этой глобальной реструктуризации и “бегства” капитала стала революция в сфере обращения – массовая контейнеризация морских перевозок в 1960–1970-х годах. Внедрение стандартизированного морского контейнера резко ускорило оборот капитала и колоссально снизило издержки транспортировки товаров, выступая мощной контртенденцией к падению нормы прибыли. Однако внедрение этой инновации решало и важнейшую политическую задачу: оно радикально изменило техническое строение капитала в логистике и тем самым физически подорвало структурную власть портовых рабочих (докеров) – исторически одного из самых боевых и сплочённых отрядов пролетариата, который до эпохи контейнеров мог одной забастовкой перекрыть “кровеносную систему” всей мировой торговли.

Описанные процессы наглядно демонстрируют, как экономические изменения и политические решения взаимно обусловливают друг друга – что делает чисто экономический или чисто политический анализ этого периода заведомо неполным.

Таким образом, забастовочные волны 1970-х годов разворачивались на фоне тектонических сдвигов в самом капиталистическом способе производства. Экономическое сопротивление рабочих сталкивалось не просто с позицией отдельных корпораций, а с масштабной попыткой всей капиталистической системы переложить издержки структурного кризиса на наёмных работников. В этом смысле забастовочная борьба того периода выходила за рамки обычного торга об условиях труда и приобретала более широкое политическое измерение. Рабочий класс проиграл это сражение.

Кризис фабричного деспотизма и пределы стихийной борьбы (1970-е)

В начале 1970-х годов фабричная система организации труда (тейлоризм) достигла предела своей эффективности. Сопротивление рабочих было направлено как против интенсификации труда, так и против официальных профсоюзов, которые к тому времени в глазах значительной части рабочих утратили доверие, перестав быть независимыми организациями представительства классовых интересов и окончательно превратившись в аппарат классового сотрудничества с буржуазией.

На крупных заводах рабочие переходили к тактике прямого действия – “диким” забастовкам. В 1972 году на заводе General Motors в Лордстауне (США) вспыхнула стачка против интенсификации труда: конвейер двигался со скоростью около 100 автомобилей в час, оставляя рабочему порядка 36 секунд на операцию. В 1973 году рабочие французской фабрики Lip в Безансоне захватили предприятие и организовали самостоятельное производство и сбыт часов.

Эти события обнаруживают внутреннее противоречие, которое можно описать в диалектических категориях. С одной стороны, они продемонстрировали реальную способность рабочих к низовой самоорганизации – вопреки и официальным профсоюзам, и капиталистам. С другой стороны, именно опыт Lip показывает пределы этой самоорганизации в отсутствие более широкой политической стратегии. Захватив завод, рабочие столкнулись с тем, что изолированное рабочее самоуправление вынуждено функционировать по законам того самого рынка, против которого оно восстало: конкурировать, сокращать издержки, искать покупателей. Предприятие просуществовало в различных формах до 1981 года и неоднократно реорганизовывалось – что само по себе свидетельствует об устойчивости эксперимента, но также и о постоянном давлении рыночной и политической среды, которое в конечном счёте это предприятие не выдержало.

Маркс и Энгельс писали в “Немецкой идеологии”, что «мысли господствующего класса являются в каждую эпоху господствующими мыслями»¹. Оставленная на произвол стихийности и лишённая революционной партии, рабочая масса неизбежно попадает в плен буржуазных идей – и рабочие Lip не стали исключением: они наивно поверили, что смогут стать “справедливым” коллективным капиталистом в океане рыночной стихии. Не имея политического руководства и цели слома государственной машины капитала, они остались беззащитны перед логикой мирового рынка, которая безжалостно заставила их эксплуатировать самих себя, а репрессивный аппарат буржуазии закономерно изолировал и задушил этот и другие стихийные очаги тред-юнионистской (ограниченной рамками капиталистической системы) борьбы.

Уничтожение постоянного капитала: забастовка британских шахтёров (1984–1985)

Стремясь преодолеть кризис перенакопления и восстановить норму прибыли, капитал столкнулся с необходимостью радикально удешевить рабочую силу. Главным препятствием на этом пути оставалось организованное рабочее движение. При этом угрозу для системы представляли не официальные структуры тред-юнионов – их высшая бюрократия давно срослась с государственно-монополистическим аппаратом, взяв на себя роль буфера и менеджеров классового компромисса. Подлинную опасность несла низовая боевитость рабочих масс, способная парализовать экономику. Поэтому в 1980-е годы правящий класс перешёл к целенаправленному политическому и экономическому разгрому наиболее организованных отрядов рабочего движения. Образцовым случаем стала забастовка британских шахтёров 1984–1985 годов.

Правительство Тэтчер подошло к конфронтации с горняками не без подготовки. Ещё в 1977 году внутрипартийный документ партии Тори (“план Ридли”) намечал стратегию противостояния с профсоюзами, включая накопление запасов угля. К 1984 году запасы на электростанциях были существенно увеличены, что лишило забастовку немедленного экономического рычага давления. Степень централизованного планирования этой подготовки остаётся предметом исторической дискуссии, однако сам факт структурной готовности государства к длительному противостоянию очевиден.

В британской угледобыче исторически сложилось высокое органическое строение капитала, что оказывало понижательное давление на норму прибыли. Фатальный кризис отрасли наступил в момент, когда она стала неконкурентоспособной по отношению к производителям других источников энергии (нефти, газа, атома) и дешёвого импортного угля. Индивидуальное рабочее время, затрачиваемое на производство единицы энергии из угля глубоких британских шахт, оказалось существенно выше нового, глобально установившегося общественно необходимого рабочего времени. В этих условиях решение о закрытии шахт и массовых увольнениях горняков – первоначально речь шла о 20 шахтах и 20 тысячах рабочих мест, однако к концу десятилетия закрытых шахт оказалось значительно больше – с политэкономической точки зрения было актом насильственного подчинения отрасли диктатуре глобального закона стоимости: физического уничтожения огромных массивов “мёртвого труда” (постоянного капитала), переставшего обеспечивать требуемую норму прибыли и потому обесцененного мировым рынком.

Государство задействовало весь арсенал подавления: от конфискации профсоюзных фондов до масштабного полицейского насилия, одним из наиболее документально подтверждённых примеров которого стала Битва при Оргриве. Однако поражение забастовки определялось не только внешним давлением государства. Здесь необходимо учитывать внутренние противоречия самого рабочего движения. Забастовка началась без общенационального голосования членов NUM², что с самого начала подорвало её легитимность в глазах части организованных рабочих и дало противникам формальный аргумент. Раскол внутри шахтёрского движения привёл к образованию штрейкбрехерского UDM³, опиравшегося прежде всего на ноттингемширские шахты. TUC⁴ и ряд отраслевых профсоюзов ограничили поддержку бастующих: с классовой точки зрения это поведение было закономерным следствием той институциональной интеграции профсоюзной бюрократии с государственно-монополистическим аппаратом. Бюрократия официальных профсоюзов – это классическая рабочая аристократия, подкупленная сверхприбылями империализма. Она объективно выступила в роли прямой агентуры буржуазии внутри рабочего движения, отдав предпочтение сохранению своего привилегированного положения перед классовой солидарностью с бастующими.

Совокупность этих факторов – государственная подготовка, правовое давление, внутренний раскол и отказ профсоюзного аппарата от полноценной поддержки бастующих рабочих – предопределила поражение шахтёров. Этот разгром открыл дорогу к масштабному наступлению на условия труда и социальные завоевания рабочего класса.

Классовая борьба к востоку от Берлинской стены и цена иллюзий

Движение “Солидарность” в Польше (1980–1981), начавшись как классическое пролетарское сопротивление снижению стоимости рабочей силы, с самого начала несло в себе внутреннее противоречие. Католическая церковь и либеральная интеллигенция (прежде всего круги KOR⁵) стали органической частью движения, в том числе потому, что католическая и националистическая идентичность были широко распространены среди самих рабочих. Это внутреннее идеологическое смешение определило неоднородность движения: наряду с требованиями об условиях труда и праве на независимые профсоюзы в нём с самого начала присутствовали национально-католические и антикоммунистические мотивы, отражавшие реальные убеждения значительной части участников, а не только навязанную извне повестку.

В условиях отсутствия самостоятельной классовой программы и нарастающего экономического кризиса движение не могло удержать классовую пролетарскую линию. В дальнейшем, в 1989–1990 годах, именно прозападные и либеральные фракции оказались в наиболее выгодном положении, позволившем им конвертировать накопленный политический капитал движения в позиции в новой системе. Энергия рабочего класса, не имевшего собственного революционного авангарда, была в очередной раз использована в интересах одной из фракций капитала.

Забастовки шахтёров Кузбасса и Донбасса 1989 года стали стихийным рабочим ответом на глубокий структурный кризис экономики СССР – кризис исчерпания экстенсивной модели накопления, проявлявшийся в технологическом отставании, хронических диспропорциях (прежде всего между подразделениями I и II) и острейшем товарном дефиците. Именно здесь господство идей правящего класса проявилось с наиболее жестокой и трагической наглядностью. Лишённые коммунистической программы, рабочие ошибочно требовали “хозяйственной самостоятельности” предприятий. Это требование объективно превратило пролетариат в слепой таран в руках той части номенклатуры (фактической буржуазии), которая готовила демонтаж неэффективной формы экономической системы.

Столкнувшись с падением нормы прибыли, партийно-хозяйственная номенклатура, уже контролировавшая ресурсы, использовала рабочий протест для сброса изрядно протухшей фикции “социализма”.

Классовая энергия шахтёров, направленная по ложному тред-юнионистскому руслу, обеспечила капиталу успешный переход к приватизации. Вчерашние секретари комитетов КПСС в мгновение ока переобулись в “эффективных собственников”. Для пролетариата же это обернулось уничтожением производительных сил и актами бесперспективного отчаяния (например, “рельсовыми войнами” 1998 года).

“Новые” резервные армии труда и “старая” эксплуатация

С 1990-х годов процесс глобализации перешёл в новую фазу: интенсификация вывоза капитала и перенос производств наложились на внутренние процессы индустриализации в Азии, Африке и Латинской Америке. В результате этого взаимодействия сформировался один из крупнейших в истории отрядов мирового промышленного пролетариата по абсолютной численности – хотя доля промышленных рабочих в общей занятости в ряде стран продолжила сокращаться. Концентрируя миллионные массы на мегафабриках Китая и Индии, капитал по собственному неотвратимому закону порождает своих могильщиков. Забастовки здесь носят ожесточённый характер, напрямую воздействуя на глобальную массу прибавочной стоимости.

В старых метрополиях империализма буржуазная иллюзия “постиндустриального общества” маскирует тот факт, что промышленный и логистический рабочий класс никуда не исчез. Сбросив часть “нерентабельных” производств в страны с более низкой стоимостью рабочей силы, капитал компенсировал падение нормы прибыли внутри старых метрополий за счёт сверхэксплуатации дешёвой рабочей силы – втягивания миллионов мигрантов в строительство, мясопереработку, тяжёлую индустрию и логистические хабы. Импорт относительно дешёвой рабочей силы позволил буржуазии снизить среднюю стоимость воспроизводства труда и расколоть пролетариат по национальному признаку.

Однако этот обновлённый индустриальный рабочий класс продолжает сопротивление.

В Германии в 2020 году на гигантских мясокомбинатах монополиста Tönnies вскрылись факты чудовищной эксплуатации восточноевропейских мигрантов, нанятых через систему фирм-субподрядчиков (так называемые Werkverträge). Из-за крайней уязвимости, постоянной угрозы депортации и того факта, что их койко-места в переполненных бараках прямо зависели от собственника предприятия, рабочие были практически лишены возможности организовать полноценную стачку. Основными формами их протеста оставались лишь разрозненные жалобы.

Однако эта сверхэксплуатация внезапно стала объектом громких разоблачений со стороны либеральных буржуазных СМИ и правозащитных НКО. Это не было актом абстрактного гуманизма. Положение бесправных рабочих было цинично использовано как инструмент в конкурентной борьбе между различными фракциями капитала.

В США победоносная по своим непосредственным результатам общенациональная забастовка Объединённого профсоюза рабочих автомобильной промышленности (UAW) осенью 2023 года, охватившая заводы “Большой тройки”, добилась существенного повышения зарплат и улучшения условий труда, но критики внутри рабочего движения указывали, что вопросы занятости на заводах по производству электромобилей и положение временных работников контрактом решены не были. Победа коллектива рабочих склада Amazon (JFK8) на Статен-Айленде в 2022 году, основу которого составляли чернокожие и латиноамериканские рабочие, показала реальную возможность самоорганизации в секторе, считавшемся неорганизуемым – хотя последующие трудности с заключением первого контракта и организационные проблемы ALU⁶ обнажили пределы победы на профсоюзных выборах без устойчивой автономной классовой структуры. Как бы то ни было, оба случая разрушили миф об исчезновении индустриальной классовой борьбы в сердце империализма.

Важнейшей чертой трансформации капитализма после 1968 года стали колоссальные социально-демографические сдвиги – в первую очередь, массовая феминизация наёмного труда. Столкнувшись с падением прибыли, капитал разрушил фордистскую модель “одного кормильца” (семейной зарплаты рабочего-мужчины). Вовлечение женщины в общественное производство является первым условием её эмансипации, однако при капитализме оно обернулось двойным угнетением. Жёсткое снижение стоимости рабочей силы привело к тому, что теперь для базового выживания семьи продавать свою рабочую силу были вынуждены и мужчина, и женщина. При этом колоссальное бремя неоплачиваемого репродуктивного труда (воспитание детей, уход за больными, ведение домашнего хозяйства) никуда не исчезло, ложась в первую очередь на женские плечи. Капитализм продолжил паразитировать на этом труде, фактически субсидируя за счёт женщин издержки на социальное воспроизводство нового поколения рабочих. Именно поэтому феминистские и женские забастовки (от стран Латинской Америки до Европы) представляют собой часть классового сопротивления в целом. Они обнажили тот факт, что капиталистическое накопление базируется не только на прямом прибавочном труде у станка, но и на тотальном присвоении бесплатного репродуктивного труда.

В неразрывной связи с этим процессом произошла масштабная пролетаризация сферы услуг, медицины и образования. Если в середине XX века эти сферы казались аналитикам далёкими от классического производства, то сегодня капитал осуществил их реальное подчинение, превратив социальное воспроизводство в товар. Учителя, медсёстры и социальные работники подвергаются жесточайшему неотейлоризму: внедряются жёсткие временные нормативы на одного пациента или ученика, алгоритмический контроль, коммерциализуется каждый шаг. Социальные блага превратились в обычные товары. В ответ на эту деградацию условий труда авангард современной классовой борьбы в метрополиях сместился именно в эти сектора. Мощнейшие забастовки медсестёр в Великобритании или беспрецедентная волна учительских стачек “Red for Ed” в США доказывают: пролетариат социальной сферы бастует сегодня против самой логики капиталистического разрушения условий человеческого воспроизводства.

Параллельно с индустриальной эксплуатацией капитал выкачивает прибавочную стоимость из прекарных слоёв рабочей силы через так называемую “гиг-экономику”. Платформенные работники – занятые, хотя и в условиях крайней нестабильности, – не совпадают с марксистской категорией резервной армии труда в строгом смысле: последняя обозначает незанятых или частично занятых, давящих на уровень зарплат. Тем не менее платформенная занятость функционально смежна с этой категорией: она удерживает работников в состоянии постоянной конкуренции друг с другом и препятствует коллективной организации. Платформы (Uber, Deliveroo и др.) – это не просто технологическая инновация, а новейшая цифровая форма действительного подчинения труда. Здесь мы наблюдаем возрождение в высокотехнологичной оболочке классической поштучной (сдельной) заработной платы, которая, как детально разобрано в I томе “Капитала”, является наиболее подходящей формой для капиталистической системы потогонного производства и удлинения рабочего дня. Алгоритмический контроль наследует тейлоризму по своей цели – максимальной интенсификации труда, – но реализует её иными средствами: не через хронометраж и стандартизацию операций, а через управление спросом, рейтингами и динамическим ценообразованием. Операционная гибкость при этом сохраняется, и именно она служит идеологическим прикрытием, позволяя представлять наёмный труд как “партнёрство”. Издевательская юридическая фикция “независимого подрядчика” льстит самолюбию атомизированного работника, но на деле лишь маскирует классическую сдельную форму заработной платы, перекладывая издержки на воспроизводство рабочей силы (амортизация транспорта, лечение) на самого пролетария.

Показательно, что ранние протесты в “гиг-экономике” нередко разворачивались не под лозунгами ликвидации наёмного труда, а с требованиями “честной конкуренции” и “прозрачности тарифов” – то есть в рамках мелкобуржуазного горизонта “справедливого рынка”. Это наглядно демонстрирует, как юридическая фикция самозанятости формирует реальное сознание работников, воспроизводя господствующие идеи даже в условиях объективной эксплуатации. Однако закон концентрации и обобществления труда работает неотвратимо: международные стачки платформенных курьеров и таксистов доказывают, что капитал, даже в условиях крайней юридической и пространственной атомизации работников, неизбежно порождает своих могильщиков и толкает их к объединению.

Приложение

Статистическая иллюзия и политэкономическая реальность

Любое количественное исследование состояния мирового рабочего движения неизбежно сталкивается с фальсификациями – намеренными или нет – официальной статистики. Буржуазная социология затушёвывает масштаб классовой борьбы. Статистика зачастую также выступает в качестве орудия классового господства, искусства лгать с помощью выверенных цифр. Чтобы увидеть подлинную картину, необходимо последовательно деконструировать две главные методологические уловки буржуазной социологии.

Первая уловка: иллюзия абсолютных количественных показателей

Наиболее примитивный метод – простой подсчёт числа забастовок как дискретных событий. При таком подходе локальная стачка 50 пекарей в Европе приравнивается к забастовке сотен тысяч и миллионов пролетариев в Индии (обе фиксируются как “одно событие”). Поскольку в 1970-е годы в передовых странах происходили тысячи локальных стачек, а сегодня классовая борьба в Азии принимает форму гигантских общенациональных выступлений, построенный на основе этой методологии график создал бы ложную картину затухания конфликта. Более того, капиталистические государства умышленно исключают из отчётов “дикие” стачки и квалифицируют массовые выступления рабочих как “нарушения общественного порядка”.

Вторая уловка: игнорирование масштабов пролетариата

Другой метод искажения – вычисление усреднённых показателей по странам без учёта численности рабочего класса. Материалистический подход требует, чтобы единицей счёта выступала масса самого класса. Каждый бастующий рабочий должен иметь равный вес, независимо от того, в границах какого государства он подвергается эксплуатации.

Опираясь на этот принцип, обратимся к объективной реальности.

В странах “старого империализма” статистика действительно фиксирует спад. В Великобритании в 1972 году было потеряно 23,9 млн рабочих дней; к 2010-м годам этот показатель упал до ~450 тысяч дней в год – падение более чем в 50 раз.

В Японии период интенсивного экономического роста 1960–1970-х годов сопровождался активизацией переговоров о повышении оплаты труда на фоне привычной ежегодной “весенней борьбы”⁷: количество забастовок продолжительностью не менее полудня достигло в 1970 году 2256, а число их участников составило 1 719 551 человек. Последовавшие затем кадровые сокращения, вызванные внутренней нестабильностью экономики на фоне кризиса, привели к росту числа стачек, пик которого пришёлся на 1974 год – 5197 забастовок с участием 3 622 830 человек. После этого количество забастовок пошло на убыль, особенно заметно сократившись со второй половины 1980-х годов – в период раздувания экономического “мыльного пузыря”. Эта тенденция сохранилась и после его краха во второй половине 1990-х, несмотря на то что уровень средней заработной платы работников частных компаний в этот период неуклонно снижался. В годы кризиса, последовавшего за крахом Lehman Brothers, борьба трудящихся продолжила сходить на нет: в 2010 году состоялось лишь 38 забастовок продолжительностью от полудня, в которых приняли участие 2480 человек.

Буржуазная социология берёт этот факт, отражающий ослабление рабочего движения в конкретных государствах, и выдает его за “всемирно-историческое угасание” пролетариата.

Картина кардинально меняется при взгляде на те регионы, куда был перенесён промышленный капитал. В Китае, где официальная статистика трудовых конфликтов не публикуется государством, независимые источники фиксируют резкий рост: база данных China Labour Bulletin (“Strike Map”) зафиксировала более 16 тысяч протестов с 2011 года, из которых 1794 пришлись только на 2023 год – в два с лишним раза больше, чем в 2022-м.

В Индии классовая борьба бьёт исторические рекорды: если в 2010–2012 годах в общенациональных забастовках участвовало около 100 млн пролетариев, то всеобщая забастовка в ноябре 2020 года собрала 250 миллионов участников, став крупнейшей в истории капитализма.

Капиталистический способ производства не разрешил и не может разрешить классовых антагонизмов. Вывоз капитала лишь расширил географию эксплуатации. То, что буржуазная статистика выдаёт за историческое поражение рабочего класса, в действительности является масштабным расширением фронта классовой борьбы.

Сегодня мировой пролетариат технологически и политически раздроблен, во многом оставаясь в состоянии “класса в себе”. Эта объективная разобщённость приводит к тому, что даже самые тяжёлые гроздья классового гнева часто ограничиваются рамками тред-юнионизма – экономической самообороны и торга за условия продажи рабочей силы.

Исторический опыт неумолимо доказывает: ни стихийный бунт, ни автоматическое действие экономических кризисов не способны уничтожить диктатуру буржуазии. Оставаясь на позициях исключительно экономической борьбы, пролетариат обречён вести изнурительную сизифову войну с капиталом без шансов на искоренение самой эксплуатации. Главной исторической задачей рабочего движения остаётся ликвидация частной собственности на средства производства. Переход от разрозненной обороны к политическому наступлению требует формирования коммунистической партии нового типа – революционного авангарда, очищенного от оппортунизма, вооружённого передовой теорией и способного организовать пролетариат в “класс для себя” с целью революционного слома капиталистической системы и установления диктатуры пролетариата.

Июль 2026 г.

Footnotes

1. - Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология // К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 3. С. 45. ↩

2. - NUM (National Union of Mineworkers) – национальный союз горняков Великобритании, крупнейший профсоюз шахтёров. ↩

3. - UDM (Union of Democratic Mineworkers) – Союз демократических горняков. ↩

4. - TUC (Trades Union Congress) – Британский конгресс тред-юнионов, общенациональное объединение профсоюзов. ↩

5. - KOR (Komitet Obrony Robotników – Комитет защиты рабочих) – польская оппозиционная организация, основанная в 1976 году группой интеллигентов: историков, юристов, писателей. Была создана в ответ на репрессии против рабочих после забастовок в Радоме и Урсусе в 1976 году. Члены KOR оказывали юридическую и материальную помощь пострадавшим рабочим и их семьям – отсюда и название. В 1977 году организация расширила мандат и переименовала себя в KSS – KOR (Комитет общественной самозащиты – KOR), а в 1981 году самораспустилась после легализации “Солидарности”. ↩

6. - Amazon Labor Union – независимый рабочий профсоюз, возникший 20 апреля 2021 г. на базе организации The Congress of Essential Workers, которую создал Крис Смоллс после своего увольнения из JFK8 за организацию забастовки в знак протеста против политики Amazon во время пандемии COVID-19. 1 апреля 2022 г. рабочие JFK8 на Статен-Айленде впервые добились признания профсоюза на предприятии Amazon в США. ↩

7. - Shunto (“весенняя борьба” / “весеннее наступление”) – сложившаяся в Японии с середины 1950-х годов практика ежегодных скоординированных переговоров профсоюзов с предпринимателями о повышении заработной платы и улучшении условий труда. Переговоры проводятся одновременно по всем отраслям весной (обычно февраль-март), что усиливает переговорные позиции профсоюзов за счёт синхронизации требований в масштабах всей экономики. ↩